Бейкер-стрит, 221
Шрифт:
… Секунданты Джеремии и Жана-Мари отмерили мерками порох и забили в гладкоствольные лепажевские игрушки свинцовые круглые пули, - свято уверенные, что улетит тот свинец в белый свет, как в копеечку. Но молодые люди доказали, что отнюдь не растеряли фамильных навыков в обращении с оружием. Попали оба. С простреленным левым плечом Жан-Мари всадил-таки молодому Кэппулу пулю прямо в сердце…
Безутешная Ревекка возненавидела не Монлезье, как того можно было ожидать, - но саму идиотскую, от предков доставшуюся вражду. Дочерей у нее не было, с невестками миссис Кэппул не слишком
Стимул оказался велик. Но в течение двенадцати лет после смерти Ревекки соискательниц наследства не находилось. Совместные финансовые дела - одно, но так вот сразу взять да и породниться… Хотя порой молодые дальние родственники Монлезье - не преуспевшие на традиционном коммерческом поприще - пытались. Сватались - не столько к племянницам покойной миссис Кэппул, сколько к ее знаменитым бриллиантам. Но получали от ворот поворот.
Двадцативосьмилетний Анри Монлезье-Руж (прямой потомок лихого кавалериста- конфедерата, оскальпировавшего полковника С. Кэппула) свататься к наследницам давних врагов не пробовал. Он вообще жил на отшибе и не интересовался семейными новостями.
Честно говоря, Анри был паршивой овцой в сплоченном стаде Монлезье: контрабандист и игрок, воздушный бутлегер, владелец и пилот старого, с мировой войны оставшегося биплана, известного всему Среднему Западу под ласковым прозвищем «Пьяный Мустанг»…
Но именно этот сорвиголова совершенно случайно встретил в мае 1930 года юную красавицу Джудифь Кэппул. И понял, что пропал…
Прибывшие из церкви молодые меня лично разочаровали.
– Типичное «Падение дома Ашеров», - тихонько, чтобы никто не услышал, сказала я Кеннеди.
Он ответил шепотом:
– Вот живой пример, опровергающий твою теорию. Ту, что в семьях, практикующих близкородственные браки, чаще рождаются гении.
Это он, как всегда, преувеличил. Хотя признаков гениальности на лицах свежеобвенчанной парочки действительно не наблюдалось. Но гений, что ни говори, такое же отклонение от нормального Хомо Сапиенса, как и законченный олигофрен. У людей, из поколение в поколение женящихся на двоюродных родственницах, подобные отклонения вполне закономерны.
У невесты характерная черта Кэппулов - чуть скошенный назад подбородок - приобрела уже несколько гипертрофированный вид. Да и вся она была какая-то бледная, анемичная, с заторможенными движениями. Жених выглядел чуть поживее, но и он казался заморышем на фоне прочих Монлезье, не боявшихся мешать свою кровь с отнюдь не родовитыми семействами. Впрочем, на молодую жену Ален Монлезье смотрел с неподдельной любовью. А это, согласитесь, все-таки главное…
Столы были накрыты двух видов: банкетные, рядом с возвышением, где за дубовым столом восемнадцатого века восседали молодые и их ближайшие родственники; и фуршетные, живописно раскиданные по старинному парку, - немалая часть Монлезье-Имяреков
– Пожалуй, нам сюда, - кивнул Кеннеди на фуршетные столы.
– Едва ли потенциальные злоумышленники объявятся там, возле жениха с невестой, под прицелом телекамер и взглядами стариков, назубок знающих генеалогическое древо. Пошли работать, Элис…
И мы пошли работать.
Не знаю, так ли уж талантливы были Монлезье в военных и коммерческих делах, как о том рассказывают их семейные легенды. Но бабниками оказались все поголовно.
Едва я закончила пестрящую легко-куртуазными намеками беседу с Жаном Монлезье-Люка, почтенным владельцем сети прачечных в Денвере, как ко мне тут же приблизился с бокалом в руке Андре-Мари-Жиль Монлезье-Бланш - высокий, лет сорока пяти мужчина, выделявшийся в толпе гостей окладистой бородой и кирпично-бурым загаром.
– О-о-о, мадемуазель тоже из Кэппулов?
– без обиняков спросил он, делая вид, что внимательнейшим образом рассматривает всего лишь приколотый к моей груди бэйдж.
– По лицу и не скажешь, совершенно другой тип, совершенно…
Бэйдж, который (и окрестности которого) столь тщательно изучал Андре-Мари-Жиль, гласил, что зовут меня Элис К. Блэкмор.
– Двадцать седьмая вода на киселе, - обтекаемо ответила я русской идиомой. Вполне возможно, что и не соврала. В конце концов, если принять на веру историю Адама и Евы, - все мы от инцеста произошедшие родственники.
И, чтобы поддержать светскую беседу, я тонко намекнула на его тропический загар:
– Мсье недавно вернулся с юга?
– О, да! Совсем недавно, и совсем с юга! С такого юга, что южнее уж некуда!
Из дальнейших слов Бланша выяснилось, что он ученый-геофизик, просидевший полгода в Антарктиде, вернувшийся лишь три дня назад, и через пару-тройку недель собирающийся обратно. Причем в каждом слове сквозил намек, что за шестимесячное затворничество Андре-Мари-Жиль накопил неимоверные запасы мужской ласки и нежности - и очень жаждет ими поделиться.
Но, увы, я уже потеряла к нему интерес. Любвеобильный геофизик никак не мог быть искомым человеком. Мысль, что можно в Антарктиде разработать детальный план похищения колье Кэппулов, приехав лишь к его реализации, казалась абсурдной.
Но отвязаться от ученого оказалось не так-то просто. С обаятельной настойчивостью он выяснил, какое у меня образование. Узнав, что я имею дипломы по физике, по медицине и по социологии (про академию ФБР пришлось умолчать), он возликовал:
– О-о-о!!! Не теряйте времени, мадемуазель! Именно такие - с многопрофильными знаниями - люди позарез нужны в Антарктиде!
И с увлечением начал расписывать, как весело (и весьма доходно) жить в обществе двадцати семи мужчин на засыпанной снегом станции, и какие удивительные находки таятся под ледовым панцирем шестого континента.