Беверли-Хиллз
Шрифт:
Со своими эмоциями он справиться был не в состоянии, оставалось только одно – спасаться бегством. Он попятился от Паулы, затем повернулся к ней спиной и рванулся прочь сквозь толпу, мимо танцующих пар, через холл, через сад, покидая неизвестно зачем роскошный дворец – отель, который только что прибрал к рукам.
Сады «Сансет-отеля» благоухали, и людской гомон, доносившийся из сияющего яркими окнами главного здания, постепенно стихал, утопая в пышной листве и гроздьях диковинных цветов. Ночной бриз усилился, навевая прохладу, но для Паулы он казался безжалостным селевым потоком, сметающим все ее надежды.
Стоило ей пройти с десяток ярдов, и она вновь вернулась бы в сказочный мир, но мир этот окончательно поблек для нее, лишившись главного светила. Рядом с ней через некоторый промежуток времени осторожно примостился Грэхем. Он не касался ее, был неслышим и почти невидим в полумраке. Как и все, приглашенные на «адское действо», он оделся в черное, но самоирония и желание, присущее всем лондонским кокни, подшутить над избранниками судьбы подтолкнуло его к пародии, и его вроде бы безукоризненный вечерний наряд выглядел шутовским. Трудно было определить, чем он добился такого впечатления, – может, лишней белой полоской или вышивкой на рубашке, но в этом трюке неожиданно проявился его талант и вкус, а умение поиздеваться над хорошим вкусом уже сродни мастерству.
– Не могу поверить, что он так груб, – сказала Паула.
В глазах ее были слезы. Она стыдилась их и поспешно, по-детски утирала их кулаком. Ведь совсем недавно она пребывала на седьмом небе от счастья. И вот воображаемый мир треснул, раскололся, распался на куски. Теперь, слабая, несчастная, утерявшая свой прежний гонор, Паула поведала Грэхему о том безумии, в какое она впала.
Лунный свет, пробившийся через кроны пальм, чертил на их лицах тревожные тени.
– Это колдовство, – лаконично заключил Грэхем, осторожно взял ее пальцами за подбородок и повернул ее личико к себе. Он был поражен страдальческим выражением ее лица, и его самого пронзила боль.
– Я хромаю… и что с того? А он… чем я его оскорбила?
– Он сам себя оскорбил. Выяснилось, что красавчик Хартфорд – просто свинья. – Грэхема переполняло сострадание. – Послушай меня, Паула. Все, кто здесь собрались, – не люди. Пусть у них деньги или экранный имидж – они все равно фантомы. А Роберт в одно-единственное мгновение разрушил все, что выстраивал годами, стоит это только узнать его поклонникам.
– Я больше не буду даже думать о нем, – прошептала Паула. Ее пальцы гладили ткань рубашки Грэхема с отчаянием и надеждой, как когда-то платье матери в поисках утешения от детских обид.
– И правильно, любимая моя девочка, – решился произнести Грэхем.
– Иногда мои братья подшучивали надо мною, если я вдруг начинала ковылять, но ведь они были совсем маленькие.
Грэхем весь обратился в слух. Все, что он знал о прошлом Паулы, было смутное повествование о какой-то жуткой трагедии, и ни он, ни Уинтроп не пытались копнуть поглубже.
– Я не рассказывала о своей семье, – как бы отзываясь на его мысли, продолжала Паула. Только что пережитое горе открыло какие-то шлюзы в ее душе. Ей срочно требовалось исповедаться. Голубоглазый парень, сидящий рядом с ней, был так внимателен, так безопасен –
– Ты не поверишь… но все это правда.
Она начала говорить, и лицо Грэхема приблизилось к ее лицу, и его глазами, его губами и кожей впитывалось каждое произнесенное ею слово. А слова связывались во фразы, составившие короткий пересказ ее страшной биографии. Неожиданно Паула заметила странное изменение в выражении его лица. Он стиснул зубы, глаза его ввалились, и глазницы превратились в две черные дыры. Грэхем сжимал и разжимал пальцы, будто в судорогах.
Когда она закончила рассказывать, он долго не мог прийти в себя, а потом задал вопрос:
– И чем все кончилось?
– С утра пошел дождь, загасил огонь и незачем стало вызывать пожарную машину. Ну а потом соседи купили два игрушечных гробика и устроили символические похороны.
– И ты не обратилась к шерифу?
– Ты что, меня не слушал? Кому я там была нужна?
– Прости… Я просто гневаюсь, а гнев не находит выхода. Может быть, мне будет легче, если я расскажу о себе.
Он вспомнил о тех пьяных негодяях в пивных лондонского Ист-Энда, которые платили ему жалкие гроши за его красивое, юное личико и за надругательство над его телом. На эти деньги он жил и даже сумел скопить нужную сумму на переезд в вожделенную Калифорнию. Когда-то давно над ним посмеивались дешевки-кокни, девицы из баров, и на нем оставалась печать того унижения. Поэтому теперь он с величайшей осторожностью касался женской руки, опасаясь, что получит брезгливый отпор.
– Ты все понял, что я тебе рассказала? – спросила Паула, осушив слезы.
– Да, куколка! Насколько мой разум мог вместить этот ужас.
– А с тобой случалось подобное? – Ее сухие, но горячие от злобы глаза впивались в его глаза, которые он прятал от нее.
– Подобное – да, но не такое страшное.
– Значит, тебе повезло. Никто не знает, что творится у меня в голове. Я ведь способна убивать.
– Я это понял, куколка.
– Когда-нибудь я его убью.
Грэхем не спросил кого.
– Не думай об этом, Паула. Расслабься.
– Как?
Он наконец осмелился обнять ее, воплощенную красоту и женственность, ставшую ему вдруг доступной.
– Ты выдержал все это, потому что ты сильный?
– Может быть.
– Я тоже не слабая.
– Я знаю, Паула.
Она прижалась щекой к его щеке и ощутила исходящее от него тепло.
– Я убью его, – пробормотала она, черпая энергию от любящего ее существа.
Глава 9
– Я за тобой давно слежу.
Изучающий взгляд Каролин ощупывал девушку, проникая сквозь одежду. Джами Рамона поежилась.
– Неужели? – недоверчиво спросила она.
Она побывала на многих собраниях общества, но никогда бы не осмелилась даже подумать, что для могущественной Киркегард она не просто лицо в толпе. Это польстило ей. Довольная улыбка заиграла на ее губах – знаменитая улыбка Джами Рамона. Хотя ей всего лишь исполнилось пятнадцать, она прослыла лучшей фотомоделью для рекламы губной помады.
Но слава и деньги – все отодвинулось на второй план. Джами Рамона сейчас думала только об одном – Каролин Киркегард выделила ее из толпы.