Бестии

Одинец Ива

Звонок.

На дисплее селектора – номер мобильного.

Его номер.

Не-ет, никаких сцен. Никаких дешёвых мелодрам.

– Доброе утро, Гектор Андреевич.

Мой голос звучит почти нормально. А вот его…

– Я на планёрке.

– Проставляемся на прощанье?

– Через десять минут буду у себя. Зайди ко мне.

– Дмитрий Олегович ещё не…

– Он мне не нужен. Зайди.

Отбой.

Я рывком поднялась.

Плевать на выволочку от Шахова за брошенную приёмную.

Плевать

на жуть, что охватывает всё тело, когда просто проходишь мимо двери.

Будь там хоть трижды нечисто…

Застыл у окна. Стоит – не совсем подходящее слово. Руки тяжело – как от внезапной слабости – опираются о подоконник.

При звуке шагов медленно повернул голову.

Затравленное погасшее лицо. Тени под глазами темней самих глаз. В тон тёмно-синей рубашке. Джинсы. Те же, что в субботу. Но ведь понедельник…

– Ты… ты как себя чувствуешь?

– Подойди. Сядь.

Откуда резкость в голосе? Неужели Шахов проболтался?

Но не из-за этого же он уезжает?

Вновь отвернулся. Прижался лбом к стеклу. Рука дёрнулась – будто стряхивая паутину

(слёзы?)

со щеки. Дважды.

На дрожащих ногах медленно приблизилась. Рука легла на спинку стула, чтоб подвинуть.

Решительно оттолкнула. Шагнула к нему. Вплотную.

Короткий вздох. Почти всхлип. Словно не совладав с инерцией в повороте, рухнул на колени, руки сжали в объятиях с отчаянием утопающего. Уткнулся лицом в живот. Левая рука прижата к телу, боязно пытаться высвободить. Пальцы правой осторожно коснулись волос – просто взлохмаченных, без продуманной небрежности.

Не отрывая лица, Тиг глухо сказал:

– Мне позвонили вчера. Друг, из Москвы. Моя девушка… бывшая… не знаю, как сказать…

– Гражданская жена?

– Мы расстались. Давно. Поэтому я сюда и переехал. Я не знал. Она мне не сказала… Только Диме, он наш общий друг… Она знала, что я решил уйти. И всё равно хотела ребёнка… от меня. Я не знал. Она просила не говорить. Даже сейчас… Он сам позвонил.

Голос сорвался. В мёртвой тишине слышно, как сухое горло пытается глотнуть.

– Она… неужели…

Он медленно поднял голову. Смотрит куда-то мимо глаз. Даже слёзы потрясли бы меньше, чем эта боль – без краёв и проблесков.

– Она в реанимации. Уже двадцать часов. Инфекция.

– А ребёнок?

– Они в порядке.

– Они?

– Мальчик и девочка. Как я и хотел…

Высокий, сорванный смешок.

– Если б не этот кошмар, я бы не узнал… вообще… Господи, о чём я думаю?! Она же может…

Пауза.

– Мой отец ушёл за два месяца до того, как я родился. Мама замуж больше не вышла. Я не хочу, чтобы…

Зубы скрипнули. Добавил как смог мягко:

– Прости… Если б я знал…

За что ты извиняешься? За то, что теперь

число измерений в моей n-мерной вселенной равно n +1?

Он решительно поднялся.

– У меня рейс в двенадцать.

– Ты не успеешь. До Темноречки двести, плюс регистрация…

– На шестой «бэхе» – двести пятьдесят в час.

– По мокрой дороге! Там дождь!

– Я стритрейсер… бывший.

– Но…

Пальцы легли на губы.

– Неужели ты думаешь, я бы уехал вот так… не простившись…

Каким может быть прощание – в то время как девушку, родившую ему двоих детей, сжирает инфекция – там, в реанимации лучшей московской клиники?

Поцелуй в глаза. Максимум. Большее будет кощунством.

За секунду до того, как лицо приблизилось к лицу, внутренности скрутило, как тряпку в центрифуге. Ко рту поднялась горечь, руки заледенели, ладони взмокли.

Паническая атака. Не спутаешь.

Рывок назад.

Если б не край стола, грохнулась бы. И лишь реакция спасла Тига от падения вместе с креслом. Точно – стритрейсер…

Мысль пришла уже в тумане.

(надо уходить)

Только бы не обморок…

(беги отсюда)

Но мы ещё не…

(БЕГИ!!!)

Последние силы отняла попытка оторвать взгляд от его глаз… усилия б хватило, чтоб выдернуть десяток ножей разом из деревянной мишени.

Неуправляемое тело метнулось к двери.

Именно – тело. Команду отдал костный мозг – не спинной, не тем более головной, охваченный паникой как камыш пожаром.

Только б ноги не отказали прежде, чем добегу до своей приёмной…

Никогда этот прямой как линейка коридор не казался так длинным. Двадцать метров сбили дыхание, как двадцать миль. И даже когда тело с размаху рухнуло в кресло, ноги с минуту конвульсивно подёргивались, пока последний нейрон не ощутил: безопасно. Здесь безопасно. Что бы ни было там, здесь я в безопасности.

Но что было там?

Краски вновь яркие. Дыхание успокаивается. Судорога отпустила руки, кулаки разжались. На ладонях медленно наливаются кровью следы от ногтей.

До сознания дошла тупая боль. Бедро, за последние два дня дважды отшибленное до черноты.

Что ж, бассейн отменяется.

Вместо этого устрою душ кое-чему. Кое-кому. Кое-где. Вечером, когда Тига не будет – уже, а Панкова – ещё.

Вовремя сбежала. Не хватало только грохнуться в обморок. Хороший был бы у Тига выбор – мчаться на самолёт, оставив меня валяться на полу

(ТОЛЬКО НЕ ТАМ!!!)

или безнадёжно опоздать. Возможно, не успеть закрыть гла…

Нет, нет, нет, только не это. Всё у них будет хорошо. Мои мысли вещественны… вещественней, чем у многих. Постараюсь передать всё, что можно. Если б хоть раз видела её – хоть на фото – было б легче. Но и так должно сработать…