Бессонница
Шрифт:
Телефонные провода в западной части Дерри все еще шли над землей, и Ральф пристально уставился на них, смутно отдавая себе отчет в том, что перестал дышать и должен скоро снова начать, если не хочет потерять сознание. Острые желтые спиральки проворно бежали в обе стороны по черным проводам, напоминая Ральфу парикмахерские вывески времен его детства [43] . То и дело этот пчелиный узор разбивался острым красным вертикальным росчерком или зеленой вспышкой, которые, казалось, расходились одновременно в обе стороны, стирая на мгновение желтые спиральки, и затухали.
43
Столбы
Ты смотришь, как люди разговаривают, тупо подумал он. Ты понимаешь, Ральф? Тетя Сэди в Далласе болтает со своим любимым племянничком, живущим в Дерри; фермер в Хавоне собачится с дельцом, у которого покупает запасные части к трактору; священник пытается помочь расстроенному прихожанину. Это — голоса, и я думаю, яркие росчерки и вспышки исходят от людей, охваченных какими-то сильными чувствами — любовью или ненавистью, радостью или ревностью.
И Ральф чувствовал, что видимое и ощущаемое им — еще не все; что в ожидании застыл еще какой-то другой мир, в данный момент просто недоступный его восприятию. Быть может, такой мир, по сравнению с которым Даже то, что он видит сейчас, показалось бы тусклым и блеклым. И если действительно есть нечто большее, как сможет он вынести это, не сойдя с ума? Ничего не выйдет, даже если он отвернется, если попробует не смотреть; каким-то образом он понимал, что его ощущение «видения» всего этого исходит в основном от выработанного за целую жизнь отношения к зрению как к главному чувству. Но на самом деле здесь действовало нечто гораздо большее, нежели зрение.
Чтобы доказать это самому себе, он закрыл глаза и… продолжал видеть Харрис-авеню. Его веки словно стали стеклянными. Единственная разница заключалась в том, что все простые цвета поменялись местами, создав мир, который выглядел, как негатив цветной фотографии. Липовая аллея уже была не желтой и оранжевой, а приобрела неестественно яркий зеленый цвет. Мостовая Харрис-авеню, покрытая в июне свежим черным асфальтом, превратилась в огромную белую полосу, а небо сделалось потрясающим красным озером. Он снова открыл глаза, почти не сомневаясь, что ауры исчезнут, но они не исчезли; весь мир по-прежнему взрывался и перекатывался цветом, движением и густым резонирующим звуком.
Когда я начну видеть их? — спросил себя Ральф, вновь медленно двинувшись вниз с холма. Когда маленькие лысые врачи начнут выходить из деревянных домиков?
Однако нигде не было никаких врачей — ни лысых, ни каких-либо иных; никаких ангелов в домах; никаких дьяволов, выглядывающих из решеток канализационных труб. Были лишь…
— Протри глаза, Робертс, ты что, не видишь, куда идешь?
Эти слова, хриплые и слегка испуганные, казалось, обладали реальной физической фактурой; он словно провел рукой по дубовой отделке в каком-то древнем аббатстве или старом холле. Ральф резко остановился и увидел миссис Перрайн, проживавшую чуть ниже но Харрис-авеню. Она отступила с тротуара в канаву, чтобы ее не сбили как кеглю, и теперь стояла по щиколотки в опавших листьях, держа в одной руке сетку для продуктов и уставясь на Ральфа из-под своих густых сивых бровей. Окружавшая ее аура была четкого серого цвета формы морских пехотинцев Вест-Пойнта, без всяких примесей.
— Ты пьян, Робертс? — спросила она резким тоном, и вдруг буйство красок и ощущений исчезло из мира и вокруг снова возникла обыкновенная Харрис-авеню, сонно простиравшаяся вверх и вниз с холма чудесным осенним утром рабочего дня.
— Пьян? Я? Ничуть. Как стеклышко, честное слово.
Он
— Простите меня, миссис Перрайн. Я не смотрел, куда иду.
— Ну да, разумеется, не смотрел. Брел себе с отвисшей челюстью — вот что ты делал. Ты был похож на деревенского дурачка.
— Простите, — повторил он, а потом ему пришлось прикусить язык, чтобы подавить приступ смеха.
— Хм-м… — Миссис Перрайн медленно оглядела его снизу вверх, как тренер-сержант из морской пехоты оглядывает новичка-салагу. — У тебя дырка под мышкой на рубахе, Робертс.
Ральф поднял левую руку и заглянул под мышку. Действительно, в его любимой клетчатой рубахе была большая прореха. Сквозь нее ему была видна повязка с пятнышком высохшей крови; и еще — неприглядный пучок старческих волос под мышкой. Он торопливо опустил руку, чувствуя, как щеки у него заливаются краской.
— Хм-м, — снова произнесла миссис Перрайн, выразив все, что ей нужно было высказать на тему Ральфа Робертса, не произнеся ни одной гласной. — Занеси ее ко мне домой, если хочешь. А заодно и всю остальную рванину, которая у тебя может оказаться. Я, знаешь ли, еще в состоянии управляться с иголкой.
— О, разумеется, нисколько не сомневаюсь в этом, миссис Перрайн.
На сей раз миссис Перрайн одарила его взглядом, говорившим: Ты старая высохшая задница, Ральф Робертс, но, полагаю, ты ничего не можешь с этим поделать.
— Но не позже двенадцати, — сказала она. — В это время я помогаю готовить обед в приюте для бездомных, а к пяти помогаю накрывать там на стол. Это работа, угодная Господу.
— Да, я не сомневаюсь, что…
— В раю не будет бездомных, Робертс. Можешь не сомневаться в этом. И я уверена, никаких рваных рубах. Но пока мы здесь, мы должны управляться с этим и делать все как надо. Это наша обязанность. — И кто-кто, а уж я-то прекрасно справляюсь с ней, объявляло выражение лица миссис Перрайн. — Приноси свою рванину утром или вечером, Робертс. Не стесняйся, но не вздумай объявиться на моем крыльце после половины девятого. Я ложусь спать в девять.
— Вы очень добры, миссис Перрайн, — сказал Ральф и снова был вынужден прикусить язык. Он понимал, что очень скоро этот трюк не сработает; скоро ему придется выбирать между смехом и смертью.
— Не за что. Христианский долг. К тому же Кэролайн была моим другом.
— Спасибо, — сказал Ральф. — Ужасный случай с миссис Лочер, правда?
— Нет, — отрезала миссис Перрайн. — Божья милость. — И двинулась дальше своей дорогой, прежде чем Ральф успел сказать еще хоть слово, так мучительно прямо держа свою спину, что ему было больно смотреть на нее.
Он сделал дюжину шагов, а потом уже не смог больше сдерживаться — оперся локтем о телефонный столб, зажал рот ладонью и стал смеяться так тихо, как только мог. Он смеялся до тех пор, пока слезы не потекли у него по щекам. Когда приступ (на самом деле он походил на истерический припадок) миновал, Ральф поднял голову и посмотрел вокруг внимательными, любопытными и еще немного влажными от слез глазами. Он не увидел ничего такого, что не мог бы видеть каждый, и это явилось облегчением.
Но оно вернется, Ральф. Ты знаешь, что вернется. Все вернется.