Бессмертие
Шрифт:
Семка сидит на шкурах и чинит карандаш. Он делает второй номер «Чумовой газеты». Дел много, а сотрудник один — Семка. Если бы не приняли Семку в комсомол, отдыхал бы он каникулы, не зная заботы, но его приняли в комсомол, и тяжелые обязанности легли теперь на его плечи.
Надо было научить отца грамоте, женщин чистоте, выпустить стенную газету в чуме. Потому-то, приехав в родное стойбище, Семка собрал всех пастухов, женщин и детей и сказал им:
— Я буду здесь делать культурную революцию.
Пастухи,
— Делай, Семка, делай. Ты ведь у нас теперь ученый…
А когда он начал делать ее, они сердились. И теперь вот Семка знал, что и отец сердится на него.
«Пусть сердится», — думает Семка, но на душе его становится тоскливо при этой мысли.
А Илько смотрит на тетрадку-газету и видит нарисованного на одной из страниц пастуха с красным носом. Пастух лежит на нартах, раскинув ноги, и в правой руке его полупустая бутылка. Внизу стояла подпись: «Ванюта».
— Кто это нарисован, Семен Ильич? — спрашивает он.
— Ванюта, — говорит Семка, — алкоголик Ванюта.
— А кто тебе про это сказал? — хмуро говорит Илько.
— Ноготысый. Он из больницы ехал и видел его пьяным.
Илько печально смотрит на рябое лицо сына, на его широко оттопыреные уши, на руки, очиняющие цветной карандаш. Ему хочется назвать сына Семкой, но, сам не зная почему, он называет его по отчеству.
— Не надо так про Ванюту, Семен Ильич, — просит он, — он хороший человек.
— Ты несознательный товарищ! — говорит Семка и, наклонившись над тетрадкой, продолжает работу. Он старательно пыхтит, выводя по линейкам кривые строчки статьи, гневно повествующей о развале трудовой дисциплины в бригаде Илько Лаптандера.
«…Выжечь каленым железом это охвостье разгильдяйничества», — пишет Семка, вспоминая все фразы, прочитанные им в передовых статьях окружной газеты «Красный тундровик».
Правда, Семка не совсем понимает, что значит слово «охвостье», может быть, это просто хвост или не совсем чистый хвост, но фраза ему нравится своей звучностью и беспощадностью.
Закончив статью, Семка выходит из чума. Ноготысый, заискивающе улыбаясь, показывается у входа, и в руках его сверкает зеленоватая бутылка.
— Выпьешь немного, Илько? — спрашивает он, проходя в чум.
Илько боязливо смотрит на бутылку.
— Он теперь долго не придет, — говорит пастух, — ты не бойся его.
— Мне некого бояться, — говорит Илько и отводит взгляд от бутылки, — мне никак нельзя пить, у меня совсем худой живот.
— А ты немного.
— Я старший бригадир, — говорит Илько, — мне никак нельзя пить.
— Как хочешь, — отвечает Ноготысый и бережно ставит бутылку на берестяное лукошко у изголовья своей постели.
Илько искоса посматривает на нее. Щемящая и страшная тоска наполняет
А Ноготысый уже достал чашку и выбил пробку из бутылки. Отрезав кусочек черного хлеба, он натирает его крупной солью и наливает вина.
— Может, выпьешь все же? — спрашивает он.
— Налей, — говорит Илько, — мне все равно тяжело…
— Вот-вот, — радуется Ноготысый, — правда, правда.
И наливает дополна сначала одну, потом и вторую чашку.
Илько выпивает их и, понюхав ломтик хлеба, откидывается навзничь у своей постели.
Вернувшись в свой чум, Семка сутулясь садится у костра. Бледные вспышки пламени падают на его рябое усталое лицо. Непривычная складка собирается на лбу.
«Может, усну, — думает Семка, — лучше будет».
Но в чум приходят женщины. Они рассаживаются у костра и недовольно ворчат:
— Говори, Семка. Спать надо.
Семка смотрит на женщин. Маленькая старушка Некучи сидит по другую сторону костра, и глаза ее, ясные и глубокие, смущают Семку. Они неподвижны, эти глаза, и печальны. Кажется, видят они что-то далекое, неизвестное Семке и безутешное, как материнское горе.
— Сядь рядом со мной, Некучи, — говорит Семка.
Женщина осторожно встает и, вытянув руки перед собой, обходит костер. Она садится рядом с Семкой и неожиданно улыбается, но глаза ее по-прежнему неподвижны и грустны.
— Говори, Семка, — просят женщины.
Храпит во сне Ноготысый. Трещит хворост в костре. Дым сизой пеленой стоит, еще колеблясь, над головами женщин. Свернувшись по-детски, лежит на шкурах Илько Лаптандер, и тело его подрагивает.
— Что ж, — говорит Семка, — слушайте мой доклад.
И, помолчав немного, он показывает на Некучи:
— Видите…
И показывает на клочья копоти, повисшие над головой отца.
— Видите, как живет колхозный бригадир товарищ Лаптандер, или, по-другому говоря, мой отец, — произносит Семка и, помолчав минуту, спрашивает тоном районного оратора: — А что такое есть вошь? А?
Женщины насмешливо переглядываются.
— Да неужто ты и это не знаешь, Семен Ильич? — спрашивают они почтительно.
— Вошь — это пережиток от царя и урядника.
— Ишь ты, — удивленно качает головой Некучи, — и у них они, видать, были! Ишь ты!
— Помолчите, — просит Семка, — я вам сначала все докажу, а потом будете со мной дискуссию открывать.
И, привстав с лат, Семка потянулся к своей постели и схватил брезентовый портфель с заржавевшим замком.
Медленно маленьким ключом он открыл замок и достал книгу. «Тиф и борьба с ним» — было написано на обложке книги.