Бессмертие
Шрифт:
НЕИСТОВЫЙ СЫН ЛАПТАНДЕРА
На нартах, через кусты яры, через болотистую низину едет Илько Лаптандер к сопке, покрытой ягелем пепельного цвета. Олени выбрасывают копытами гроздья оранжевых брызг. Стоит солнце в зените, и желтые оводы, тонко звеня, мчатся за упряжкой. Стремительно вылетая отовсюду, они впиваются в короткие хвосты оленей, в розоватые ноздри и бока, чтобы отложить в коже свое потомство.
Концом хорея Илько отгоняет или давит их, и они падают под широкие
Июльское солнце уже месяц кружится над тундрой, и от этого воздух кажется удушливым и пряным. Он пахнет болотистыми низинами, грибами и мхом.
«Дождь будет, — думает Илько, — комары будут».
Нарты вползают на вершину сопки, и на дне долины видно разбредшееся стадо.
«Не разбежались бы, — тревожится Илько, — грибов много сей год».
Олени очень любят грибы. Они разбегаются в поисках их далеко по тундре, а пастухи всякие есть — и олени могут погибнуть.
Подъехав к стаду, Илько видит на прогалине, среди кустов, нарты Егора Ванюты.
— Приехал? — спрашивает Ванюта, глядя на носки своих тобоков, сшитых из нерпичьей кожи.
Илько не отвечает. Он видит у самых кустов пустую бутылку. Солнце сверкает на донышке ее.
Ванюта поднимает взгляд. Илько видит его глаза, налившиеся кровью, и влажные губы.
— Сын… — говорит Ванюта сочувственно, — а ты его побей.
— Не надо пить в стаде, — тихо говорит Илько, — олешки разбегутся. Они наши ведь…
— Кто узнает об этом? — смеется Ванюта и обтирает губы ладонью.
— Он, — говорит Илько.
— Ха, — говорит Ванюта, — как он узнает?
— Он уже написал про тебя в газету, — отвечает Илько и, сойдя с нарт, поднимает бутылку и забрасывает ее в кусты.
Ванюта недоверчиво смотрит на своего бригадира, и лицо его постепенно мрачнеет.
— И что ему надо? И что он такое есть?
— Не знаю, — говорит Илько, — иди домой, поспи. Ты пьяный.
— Я не пьяный, — говорит Ванюта. — Я выпил только бутылку. Я хотел оставить и тебе, но ты не пьешь.
— У меня худой живот, — говорит Илько, — мне никак нельзя пить.
— А я совсем и не пьяный, — говорит Ванюта, — видишь, я совсем не пьяный.
Он, пошатываясь, встает. Олени испуганно выдергивают из-под него нарты, и он падает на влажный мох. Илько поднимает его и усаживает на свои нарты.
— Я совсем не пьяный, — говорит Ванюта и вынимает из кармана четвертинку, — давай выпьем это вместе.
— Не надо, — говорит Илько, — если я буду пить, он про меня тоже напишет в газету, и все будут смеяться надо мной.
— А ты его побей, — советует Ванюта, — или я побью.
— Он студент, — качает головой Илько, — если побить студента, будут нас судить.
— Худой у тебя сын, — задумчиво соглашается Ванюта. — Он будет большим начальником, и его все будут бояться. Правда?
— Правда, — тихо говорит Илько.
— Он смеялся над тобой?
— Смеялся.
Илько долго
— Он заставил меня мыться. Он лил мне на руки воду, и я мыл лицо.
— А еще что?
— Он учил меня делать на бумаге мою фамилию. Я долго рисовал ее, и у меня заболела голова.
— Это очень трудное дело, — убежденно говорит Ванюта и переходит к своим нартам. — Если меня заставят так мучиться, то я уйду из колхоза.
— Ты поспи, — говорит Илько, — уезжай к чуму и поспи.
Но Ванюта отрицательно качает головой.
— Я совсем не пьяный, — старательно выговаривает он и, неуклюже усаживаясь на нарты, дергает вожжу.
Упряжка медленно везет его к стаду.
Илько кричит на собак, и те добродушным лаем подгоняют к стаду отбившихся оленей.
К западу спускается солнце, и в косых лучах его теперь заметны голубые паутинки на ветвях тальника. Лемминги — тундровые мыши, высунув остренькие мордочки из своих нор на макушках кочек, смотрят бисерными глазками на собак и с тонким, пронзительным свистом скрываются в норках, почуяв враждебный запах собачьего пота.
С востока тянет влажный ветерок. Илько смотрит на желтеющее небо и мягкую дымку над горизонтом. Первый комар садится ему на лоб. Не проходит и минуты, как комары начинают звенеть вокруг его лица. Он натягивает капюшон малицы и смотрит на стадо.
Олени бьют копытами, отбиваясь от оводов и комаров. Илько вздыхает.
Объехав стадо, он останавливается рядом с упряжкой Ванюты. Тот уже лежит рядом с нартами, и в руках его пустая четвертинка.
— А говорил, что не пьяный, — удивляется Илько и поднимает на нарты ослабевшее тело пастуха.
И оттого, что ему теперь не с кем побеседовать, некому пожаловаться на жизнь, на душу Илько ложится какая-то осенняя и одинокая тоска.
Уже туманы плывут над маленькими озерами. Не свистят лемминги. Бледная луна встает на востоке, широкая, как медный таз. И собака лениво свернулась у его нарт, а Ванюта все спит и спит, и не с кем Илько разделить печаль. Был у него хороший сын, а теперь вот вернулся из школы через три года и стал начальником. Ничто ему не нравится в родном чуме: дым — плохо, невыбитые шкуры — плохо, бородатые пастухи — плохо, и даже оленья кровь, которую Семка пил с детства, стала казаться ему плохой. «В ней могут быть бациллы», — сказал он.
— Ты сам бацилла! — смеялись над Семкой пастухи, но он вытащил книги и показал кривые палочки.
— Это бациллы сибирской язвы, — сказал он и отказался пить оленью кровь.
Тогда Илько спросил, что же будет, если все книги Семка прочитает. Верно, откажется есть все на свете.
— Нет, — ответил Семка, — я тогда поеду в Москву и стану оленьим доктором.
— А я куда? — спросил тогда Илько.
— Я тебя с собой возьму, — сказал Семка.
Все тогда посмотрели на Илько и сказали: