Бессмертие
Шрифт:
— А ты не бойся, Илья Семенович. Ты можешь не поехать с ним.
И Илько сказал, что он родился в тундре, вырос в тундре и умрет в тундре, на берегу озера, в своем колхозе.
— Как хочешь, — сказал Семка.
И то, что он не стал уговаривать, обидело Илько.
Рос нелюдимый сын, все время думавший о чужих краях, а не о родине, не об олешках и тундре. Рос никчемный мужик.
Этому его обучили в школе; а чтобы совесть была чиста, велели ругать все, что было не по науке.
«Даже слепая собака приходит
Неудобно подвернув под бок руку, храпел на нартах Ванюта. Он ворочался во сне и бормотал что-то неразборчивое и смутное. Изредка он дрыгал левой ногой и звал собак. Пастухов не хватало, и Ванюта много суток подряд один сторожил стадо. Он был хороший пастух, но иногда выпивал, и его за это однажды исключили из колхоза. Он долго не пил после этого, но вот опять не вытерпел.
«Теперь его совсем исключат», — с сочувствием думал Илько.
Илько жаль его будет тогда. Куда он денется? В батраки к кулакам пойдет? А здесь он заработал только за год на пятьдесят олешков.
Солнце в розовом тумане доползло до полуночи. Полчаса постояв на севере, почти касаясь горизонта, оно стало подниматься, и комары, относимые ветерком, уже не беспокоили стадо. Стадо медленно ползло на север, поднимаясь на широкую и пологую сопку.
— Вставай, Ванюта, — сказал Илько, тронув плечо пастуха, — я поеду.
Ванюта дрыгнул ногой и пробормотал:
— Я вовсе не пьяный.
— Вставай, Ванюта, — повторил мягко и настойчиво Илько, — ты давно в чуме не был.
Ванюта встал и сонным взглядом окинул тундру.
— Не поеду в чум. Я здесь останусь.
— Ты худо спал. Отдохнуть надо, — сказал Илько, но Ванюта наотрез отказался вернуться в чум.
— Мне и здесь хорошо, — отвечал он и, окликнув собак, поехал к стаду.
«Захворает, а кто о нем жалеть будет? Сирота. Только и вспомнят, что пьяница был, — с горечью думает Илько. — Семка первый же в газету напишет: «Гнать таких из колхоза».
Олени бодро тянут нарты обратно к стойбищу. Полозья нарт пригибают колючий кустарник, и ветви его хлещут по лодыжкам Илько. Вот уже виден дым из чумов, что стоят на вершине крутой сопки. Ветерок пригибает дым к склонам ее, и Илько уже ощущает горьковатый запах вяленого мяса и ржаного хлеба.
Въехав в стойбище, Илько отпускает оленей и с удивлением прислушивается. В чумах ругаются женщины.
«Сын, — думает Илько, — всех перессорил…»
Из чума выходит Семка. Он выходит из чума боком и тащит за собою шкуры-постели. Не замечая Илько, он вешает шкуры на одну из нарт и гибким хлыстом-лозиной выбивает из них пыль. Ветерок относит ее на Илько. Женщины выбегают из чумов и, обступив Семку, бестолково кричат:
— Еще
— Начальником стал, слепая мышь!
— Ха, — отвечает Семка, — колхозники! — и хмыкает насмешливо.
— Тебя побить надо! — говорит одна из женщин.
— Ишь ты! — говорит Семка, продолжая старательно хлестать лозой по пыльной шкуре.
Широкое рябое лицо его сосредоточенно-сердито. Широкие уши оттопырены и розовы от солнца, которое смотрит в глаза Семке.
Откинув выбитую от пыли шкуру, он вешает на нарту следующую и продолжает работу.
— Умрешь сегодня, Семка, от вши! Всех не выбьешь, — смеются женщины.
— Оставь хоть для развода одну. Всю жизнь с ними в дружбе жили, как теперь без них спать-то?
— Поспите, — говорит Семка сердито, — я вас заставлю даже с мылом умываться.
Из чума выходит, тяжело переставляя ноги, пастух Ноготысый.
«Приехал», — думает о нем с неприязнью Илько.
Пастух угрюмо смотрит на Семку и спрашивает хриплым голосом:
— Да кто ты такой есть, что мне спать не даешь?
Семка бережно кладет лозу на нарты и вынимает из грудного кармана поношенной юнгштурмовки бумажку, свернутую вчетверо.
— Читай, — важно говорит Семка.
Пастух берет бумажку и растерянно рассматривает ее. Он хмурится и потеет. Ему очень хочется узнать, что в ней написано, но стыдно сознаться перед мальчишкой в своей неграмотности. Пошевелив губами и искоса взглянув на женщин, пастух утвердительно кивает головой и говорит:
— Все так! И печать даже есть. Все правда. Ничего не поделаешь.
И, смущенно отвернувшись от женщин, он подходит к Илько.
А Семка хитро улыбается. Он свертывает справку о прививке ему тифа и говорит:
— Ну!
Женщины покорно расходятся по чумам. Они выволакивают шкуры и начинают так яростно щелкать по ним прутьями, точно хотят выместить на них злобу против Семки. Они выносят латы — доски, стелющиеся вокруг костра и заменяющие в чуме стол. Горячей водой они моют посуду, продолжая роптать на школу, которая так испортила сына Илько Лаптандера.
А Илько сидит на нартах и щурится от утреннего солнца.
— Был в больнице? — спрашивает он пастуха.
— Доктора не было, — отвечает тот и беспокойно отводит глаза от взгляда Илько.
— А водка была? — хмуро спрашивает Илько.
— Водка? — неохотно говорит пастух. — Я ведь немного выпил.
— Эх ты, — с грустью говорит Илько. — а Ванюта больной. Домой приехать не может из-за тебя…
— Русские правду говорят: «Дуракам закон не писан», — отвечает пастух, и самодовольная улыбка появляется на его губах.
— Эх ты, — говорит Илько, — умный…
И, поднявшись с нарт, уходит в свой чум.
На чистых досках, проскобленных ножом, Илько видит тетрадь сына с рисунками.