Бешеная
Шрифт:
Давайте поговорим о сексе.
Точнее, о его катастрофическом, зияющем, как черная дыра в космосе, отсутствии.
Я тут на досуге, сидя в своей роскошной служебной квартире с панорамным видом на ночную Москву, провела нехитрые математические вычисления. И с ужасом осознала: секса у меня не было одиннадцать месяцев и три недели.
Почти год, ребята. Год!
Мое либидо так долго находилось в коме, что я всерьез начала думать, будто оно откинуло лапки. Сначала я отходила от предательства бывшего, потом меня с грохотом вышвырнули с работы, потом я выживала, писала про втулки от туалетной бумаги,
Я забыла, каково это. Я обросла броней из сарказма, профессионального цинизма и железобетонной уверенности в том, что мне никто не нужен. Я была эдаким бесполым киборгом с диктофоном наперевес.
А потом случилась пятница. Губернаторский прием. Изумрудное платье.
И один человек.
Имя его я называть не буду. Давайте просто окрестим его… ну, скажем, Его Темнейшество. Или Мистер Идеальный Костюм. Или Спонсор Моего Нервного Тика. Выбирайте любое, суть от этого не поменяется.
Знаете, как нам описывают возбуждение в женских романах? «В животе запорхали бабочки», «по телу разлилось приятное тепло», «ее дыхание участилось от предвкушения».
Какая же это чушь, уютненький. Полная, беспросветная чушь.
Когда твое тело спало почти год, а потом его резко, без предупреждения швыряют в эпицентр животного влечения — это не бабочки. Это Годзилла, который просыпается внутри тебя, топчет твои внутренности и орет: «Я ХОЧУ ЭТОГО! ПРЯМО СЕЙЧАС!».
В ту пятницу на приеме произошел один инцидент. Появился призрак из моего очень недавнего и очень жуткого прошлого. Меня накрыла паника. Настоящая, липкая. И тогда Его Темнейшество просто встал между мной и моей паникой. Он закрыл меня собой. Его рука легла мне на талию, прижимая к груди.
И всё. Предохранители сгорели.
Я стояла там, в этом огромном зале, полном министров, депутатов и их силиконовых жен, и понимала, что со мной происходит катастрофа библейского масштаба.
Его ладонь сквозь тонкий изумрудный шелк казалась раскаленным клеймом. От него пахло кедром, виски и той самой первобытной, давящей мужской силой, от которой у нормальных женщин подкашиваются ноги. А у ненормальных (вроде меня) — сносит крышу.
Физиология — безжалостная сука.
Я почувствовала, как кровь, с гулом самолетной турбины, отливает от головы и устремляется вниз. Узел, который был затянут у меня где-то в районе солнечного сплетения целый год, лопнул с оглушительным треском. Меня бросило в такой жар, что я испугалась, не пошел ли от платья дым.
Я текла так, что, простите за мой французский, хоть трусы выжимай.
Это было не просто возбуждение. Это было какое-то химическое отравление. Тяжелое, тягучее, затапливающее сознание. Я смотрела на линию его подбородка, на губы, на пульсирующую жилку на шее, и мои яичники в этот момент коллективно подали в суд на мой мозг с требованием лишить его родительских прав. Мозг капитулировал без боя.
Я хотела, чтобы он прижал меня не к себе, а к ближайшей мраморной колонне. Хотела, чтобы
И знаете, что самое ужасное?
Мне было больно. Физически больно.
Когда ты отморозишь руки на морозе, а потом сунешь их под горячую воду — они начинают невыносимо ныть. Нервные окончания просыпаются, и это ощущается как тысячи мелких игл.
С либидо, оказавшимся в коме на одиннадцать месяцев, происходит то же самое. Эта внезапная пульсация внизу живота была такой резкой, такой тяжелой и переполненной кровью, что сводило бедра. Внутри всё ныло от пустоты и отчаянной, острой потребности, чтобы эту пустоту заполнили. Грудь налилась, соски затвердели так, что трелись о кружево бралетта, причиняя сладкую, пыточную боль при каждом вздохе.
А он стоял рядом. Спокойный. Невозмутимый. Разговаривал с каким-то министром финансов, держал меня за талию и даже не подозревал, что женщина рядом с ним прямо сейчас мысленно совершает с ним все грехи, описанные в Камасутре, и еще парочку тех, которые индусы постеснялись туда включить.
Хотя… кого я обманываю? Он всё подозревал.
Когда мы смотрели друг другу в глаза, я видела, что он всё понимает. Эти хищники всё чувствуют. Они чуют запах нашей слабости. Он смотрел на меня так, будто уже знал, каково это — сдирать с меня этот костюм победительницы.
И это пугает меня до усрачки, уютненький.
Потому что я — Бешеная. Я не сдаюсь. Я не прогибаюсь. Я не должна хотеть своего босса, который еще месяц назад был моим злейшим врагом.
Но природа, видимо, любит извращенные шутки. Она взяла самого невыносимого, властного, контролирующего всё на свете мажора с комплексом Бога, и сказала моему организму: «Смотри, Вика. Вот он. Твой личный сорт героина».
Я вернулась в свою шикарную квартиру одна. Я приняла ледяной душ. Я стояла под струями воды, прижимаясь лбом к холодному кафелю, и пыталась дышать ровно.
Не помогло.
Я всё еще чувствую запах его парфюма на своей коже. Я всё еще чувствую эту тяжелую, тянущую боль внизу живота.
Если я не найду способ взять себя в руки, этот корпоративный контракт закончится тем, что мы либо переубиваем друг друга прямо в переговорной, либо разнесем в щепки его кожаный диван.
И я даже не знаю, какой из этих двух вариантов пугает меня больше.
Пожелайте мне выдержки, ребята. Потому что завтра понедельник. И мне нужно смотреть в его наглые, темные глаза, делая вид, что я не хочу сорвать с него этот гребаный галстук.
Искренне ваша, (временно сексуально невменяемая) Виктория.
***
Я захлопнула крышку макбука. Медленно, со свистом выдохнула, чувствуя, как влажные после ледяного душа волосы неприятно липнут к шее.
Вода не помогает. Вообще. Ни на грамм.
Я натянула свою самую антисексуальную, растянутую домашнюю футболку — ту самую, с Губкой Бобом, в которой год назад открывала ему дверь с бутылкой винишка. Надела ее чисто из принципа, как броню. Закуталась в нее, как в саван своих погребенных надежд на спокойную старость, и поплелась на кухню выпить стакан воды перед сном.