Бесценная
Шрифт:
— А по-моему, более подходящий момент даже трудно себе представить.
— Мне бы не хотелось обсуждать с вами мои отношения с Ховардом.
Дэрвуд сильнее сжал ей руку.
— Я от вас этого и не жду. Просто подумал, вам легче будет понять меня, если мы обсудим с вами мои отношения с ним.
— Что вы хотите этим сказать? — спросила Либерти, высвобождая руку.
— А вам самой не приходило в голову, почему это я последние пятнадцать лет с таким завидным упорством прилагал усилия к его крушению?
— Я… а почему вы думаете, что Ховард мне ничего об
— Он бы не посмел.
— А вы посмеете?
— Я так решил.
— А если я вам не поверю?
Дэрвуд на миг задумался. Что ж, у Либерти имеются все основания не верить ему. То, что он намеревался рассказать ей, бросало черную тень на человека, которого она на протяжении почти десяти лет привыкла считать своим защитником и благодетелем.
— Мне кажется, мы общаемся с вами на другом уровне, нежели остальные люди: я понимаю вас, вы понимаете меня. Знаете, это хорошее предзнаменование для нашего совместного будущего.
— Должна ли я воспринимать ваши слова как комплимент?
— Безусловно. Я редко говорю подобные вещи.
Либерти на мгновение задумалась.
— Почему-то я не могу избавиться от предчувствия, что мне не понравится то, что вы намерены сообщить, — произнесла она наконец.
— Это потому, что вы привыкли видеть в окружающем мире только хорошее, даже тогда, когда все, казалось бы, свидетельствует об обратном.
— Не смешите меня!
— Я вполне серьезен. Будь вы наделены хотя бы толикой здорового цинизма, заподозрили бы, что я и есть тот мерзавец, что угрожает вам.
— Но ведь это не так.
— Согласен. Но вам все равно следовало бы меня заподозрить.
— Вы противоречите самому себе.
— Просто я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. То, что я вам сейчас сообщу, — это довольно неприятная история о человеческой алчности и непорядочности. Я бы предпочел вообще не рассказывать ее вам, не будь убежден, что это позволит нам избежать целого ряда неприятных моментов в будущем.
— То есть вы намерены сообщить мне о Ховарде нечто ужасное? Я вас правильно поняла?
— Я намерен сказать вам всю правду. А она не слишком приятна.
— После того как вы показали мне его письмо, я была вынуждена сделать вывод, что он совсем не тот человек, каким я его привыкла считать.
От Эллиота не укрылась горечь в ее голосе. От этого ему неожиданно сделалось больно на душе.
— Разочарование всегда мучительно.
— У меня не было никого, кроме него, — ответила Либерти, глядя ему в глаза.
Это ее признание вселило в него еще большую решимость. Возможно, она любила Ренделла, но теперь ее верность и преданность должны всецело принадлежать ему, и никому другому. Ему нужна уверенность в том, что она никогда не предаст его. Эллиот нервно провел по лицу рукой, словно готовясь сказать горькую правду.
— Все началось, — произнес он, — зимой тысяча восемьсот тридцать пятого года. Я тогда учился в Оксфорде, и мой отец работал секретарем у Ренделла.
От Эллиота не укрылось, как Либерти тихо-тихо ахнула:
— Ваш отец работал у Ховарда?
— Именно. Как я вижу, он
Было заметно, что слова даются Эллиоту с превеликим трудом. В тесном пространстве кареты Либерти едва ли не кожей ощущала исходившее от него напряжение. О чем Эллиот, разумеется, догадывался.
— По-видимому, так оно и есть. — Либерти застыла, сложив на коленях руки.
— Я сумел поступить в Оксфорд благодаря титулу. Семейство Дэрвудов — одно из древнейших в Англии. Однако, если бы не финансовая поддержка со стороны Ховарда, сам я никак не смог бы оплачивать учебу. И за это я ему благодарен.
— Это на него похоже. Ховард неизменно бывал щедр по отношению к тем, кто работал на него.
— Вот как? — вырвалось у Дэрвуда. В голосе его прозвучал неприкрытый сарказм.
— Представьте себе.
— Странно, к моему отцу он никогда не питал теплых чувств. Пока я учился в Оксфорде, мы с отцом регулярно обменивались письмами. Ховард, казалось, возлагал на него все новые и новые обязанности. К тому моменту, когда я окончил университет, отец стал личным секретарем Ренделла.
— Мне ничего об этом не известно.
— Судя по всему, Ренделл не торопился афишировать этот факт.
— Во всем остальном он был откровенен со мной. Так что я нахожу это несколько странным.
— И тем не менее вы наверняка поняли, что произошло нечто такое, что стало причиной наших с ним раздоров.
— Согласна.
— Вы когда-нибудь расспрашивали Ренделла об этом?
— Да.
— И он вам ничего не сказал?
— Отчего же. Он сказал, что между ним и вашей семьей нечто произошло, но подробности мне не известны. — Либерти нахмурилась. — Но почему он предпочел скрыть это от меня?
— Потому что вы бы его возненавидели. Эллиот выждал, пока до нее дойдет суть его слов.
— Мы все совершаем ошибки, — прошептала Либерти.
— Верно. Однако не все из нас совершают такие, из-за которых страдают другие люди. Как в истории царя Давида с Вирсавией, грех по масштабам превзошел свою первопричину.
— И это именно то, что случилось с вашей семьей?
Дэрвуд услышал в ее голосе ужас, чему был несказанно рад. Он опасался, что Либерти моментально посчитает его рассказ досужим домыслом. С другой стороны, она знала Ховарда, как никто другой. Если кому и суждено понять, до какого подлого, низкого вероломства мог опуститься этот человек, то только ей. Эллиот утешал себя тем, что Либерти наверняка в глубине души затаила на Ховарда обиду за то, что тот на протяжении десяти лет держал ее в качестве любовницы, упорно не желая узаконить их отношения. Вместо этого он, словно она была вещь, а не живой человек, завещал ее в супруги своему племяннику. Наверняка такое решение Ренделла ранило Либерти до глубины души и, как Эллиот понял, хотя и не без опоздания, подготовило ее к тому, чтобы узнать правду о своем бывшем благодетеле. Уже одно то, что прошлой ночью он застал ее в библиотеке Брэкстона, наводило на мысль, что Либерти готова воспринять это нелицеприятное известие.