Бес в ребро
Шрифт:
Помаялась я немного и решила уходить. Уже в прихожей не удержалась и все-таки спросила:
— Так я и не поняла. Ольга Ивановна, кто же сволочь? Кто эта женщина, которую вы так ругали?
Вопрос повис, как протянутая рука. Ольга посмотрела своими прозрачными глазами на меня, потом перевела их в сторону и снова взглянула на меня, и я вдруг вспомнила нашу учительницу танцев в старших классах, которая объясняла нам правило женского кокетства глазами: «Взгляд — в угол, на нос, на предмет». Ольга и смотрела сейчас на меня как на неодушевленный
— Боюсь, что вы меня не поняли. Это шутка! Я уверяю вас, Владимир Петрович — идеальный супруг и замечательный отец нашей дочке! А у меня никаких к нему претензий не было и быть не могло…
Злорадно таращилась красными глазками кабанья рожа надо мной, нагло скалилась желтыми кривыми клычками. Протягивая мне сумку, Ольга невыразительно заметила:
— Я вам вот что хотела сказать, милочка… Запомните это, вам это может пригодиться… Есть старый житейский закон: жена на мужа не доказчица…
Она смотрела на меня спокойными, ничего не выражающими глазами и вместе с ухмыляющейся кабаньей мордой преподавала мне урок семейной клановой спайки.
— Я очень рада за вас, — кивнула я. — Желаю вам большого счастья с вашим идеальным супругом и замечательным отцом…
А на работе уже бушевал скандал. Вулканический взрыв ярости главного накрыл меня как атомный гриб. Кипящая магма гнева, жарко дыша нетерпением скорой расправы, волокла меня по паркету редакторского кабинета. Главный, забыв свое обыкновение на нас не орать, стучал кулаком по столу и исступленно спрашивал:
— Ты помнишь, что я тебе сказал последний раз? Ты помнишь?..
Немеющими от страха губами я прилежно, как ученица, повторила:
— Вы сказали мне, что я сошла с ума…
— Да, ты сошла с ума, — пузырился он, и я видела, что он не только сильно разозлен, но и не на шутку встревожен.
Ох, уж этот всемогущий Барабанов! Кто бы мог подумать, что человек, занимающийся таким мирным делом, как озеленение города, строительством дач и организаций садовых товариществ, может напугать нашего главного так сильно! Какие же рычаги приведения к порядку существуют у Барабанова? Или, может быть, действительно нет уз святее садового товарищества?
— Объясни мне по-человечески, чтобы я понял, — надрывался главный, — какого черта ты лезешь на рожон? Что тебе надо? Зачем ты ворошишь там всякую гадость?
— Я хочу справедливости, — сказала я гордо, но голосом, дрожащим от испуга.
— Не говори ты мне эти глупости! — взвился шаровой молнией главный. — Все хотят справедливости! Зачем ты раздуваешь этот скандал? Зачем ты с ними ссоришься? Кто этот Ларионов? Муж он тебе? Любовник? Друг, брат, сват?..
Набрав в грудь воздуха, как перед прыжком в воду, я пискляво ответила:
— Разве справедливость существует только для брата, свата? Или любовника? Есть же принципы… Справедливость — это неделимое понятие!..
— Не смей мне говорить дурацкие пошлости! — загрохотал главный. — И не учи ученого! Ты еще не родилась,
Если бы все это главный изложил, как всегда, — спокойно-насмешливо, тихо, уничижительно-вежливо, наверное, и я удержалась бы в привычной мне тугой узде страха, на длинной корде послушания, которой он выводил нас все эти годы в неостановимом круговом беге вокруг него. Но непривычность его клокочущего крика сейчас свидетельствовала не о силе главного, а означала его испуг, и я вдруг неожиданно для себя завизжала тонким злым голосом:
— Объявляйте выговора! Увольняйте! Попробуйте только! Вы напрасно думаете, что вам все сойдет с рук! Есть правда! Вы ее не закопаете в барабановских садах! И в дачах не замуруете! И уволить не можете! У меня двенадцать благодарностей! Попробуйте только!..
И дальше случилось со мной нечто необъяснимое — подбежала к столу и сунула ему под нос сжатые кулаки, заорала:
— Вы за это еще ответите!..
Вылетела из кабинета и грохнула с такой силой дверью, что секретарша чуть не упала со стула.
— Что с тобой? — бросилась она навстречу.
— Надоело все! — закричала я и помчалась в репортерскую.
Гнала по коридору, и чистое пламя ярости быстро меркло, гасло, туманилось и тухло от надвигающейся пелены привычного страха и подкатывающего под горло, как тошнота, ясного сознания, что обратной дороги у меня нет.
Старик в глубоком кремле у окна читал книжку про зверей. Кажется, Гржимека. Вернее, читал до тех пор, пока не задремал. Книжка съехала на колени, большие ладони деда устало лежали на цветном ярком переплете, подрагивали тяжелые перепонки старческих набухших век, и дышал он тихо, еле заметно.
Я хотела неслышно уйти на кухню, но дед, не открывая глаз, сказал:
— Не сплю я… Уже… Я рад очень, что ты пришла…
Как все деятельные люди, впадающие в немощность, он очень стесняется этой невинной слабости — дневного сна, нападавшего внезапно, как теплый обморок.
— Я видела, что ты не спишь… Как ты, дед, не глядя, угадываешь меня всегда? — спросила я громко, потому что для меня оставалось загадкой, как действительно при плохом слухе удается ему безошибочно угадывать мое присутствие.
— Не знаю, Ра, — покачал головой Старик. — Наверное, я просто чувствую твое присутствие. Мне спокойно, когда ты здесь. Хорошо… Ты мне скажи, что слышно у тебя?
— О-о-о! Дела мои прекрасны. Жизнь моя — сладкий сон, сказка. Я боюсь, что ко всем неприятностям меня еще выгонят с работы.