Берлин-Александерплац
Шрифт:
— Вот тут на полу мы с вами сидели и калякали, — закончил он. — Лучше места не нашли. Вы уж меня извините.
Его проводили до дверей. Рыжий озабоченно спросил:
— А вы дойдете один? Шатен подтолкнул его в бок.
— Молчи! Пути не будет.
Недавний арестант выпрямился, тряхнул головой, разгреб перед собой руками воздух (на воздух, на волю — душу бы отвести — свежий воздух, чего еще надо!), потом сказал:
— Будьте спокойны. Теперь полный порядок — могу идти. Вы же рассказали о ногах и глазах. У меня они еще есть покамест. Счастливо оставаться, господа хорошие.
Оба глядели
— Эка мерзость! Коньяку бы пропустить рюмку… Кто подвернется, тому — в морду… Где бы здесь горло промочить?
Шел дождь. Слева, на Мюнцштрассе, сверкали рекламы. Кино — вот это что! На углу не пройти, люди толпились у забора, за которым начиналась глубокая выемка, — трамвайные рельсы словно повисли в воздухе; медленно, осторожно полз по ним вагон. Ишь ты, метро строят, новую линию, — значит работу найти в Берлине еще можно. А вон еще одно кино.
«Детям до семнадцати лет вход воспрещен». На огромном плакате — ярко-красный джентльмен стоит на ступеньках лестницы, а какая-то шикарная красотка обнимает его ноги; она лежит на лестнице, а он ноль внимания. Под плакатом надпись: «Без родителей. Судьба сироты в 6 частях». Что ж, зайдем посмотрим. Оркестрион заливался вовсю. Билет — шестьдесят пфеннигов».
У кассы толокся какой-то субъект:
— Фрейлейн, не будет ли скидки для старого ландштурмиста без желудка?
— Нет, скидка только для детей до пяти месяцев, если они с соской.
— Заметано. Нам в аккурат столько и выходит. Самые что ни на есть сосунки. Возраст — в рассрочку.
— Ну, ладно, пятьдесят с вас. Проходите.
За ним пробирается юнец, худенький, с шарфом на шее.
— Фрейлейн, а бесплатно нельзя?
— Чего? Скажи маме, пусть она тебя посадит на горшочек.
— Так как же — можно пройти?
— Куда?
— В кино.
— Здесь тебе не кино.
— А что же?
Кассирша, высунувшись в окошечко, стоящему у входной двери швейцару:
— Макс, поди-ка сюда. Вот тут один интересуется, кино здесь или не кино, Денег у него нет, Объясни-ка ему, что здесь такое.
— Вам желательно знать, что здесь такое, молодой человек? Вы это еще не заметили? Здесь касса по выдаче пособий нуждающимся, районное отделение. — И, оттирая юнца от кассы, швейцар показал ему кулак, приговаривая:
— Хочешь, могу сейчас выплатить!
Франц втиснулся в кино вместе с другими. Только что окончилась часть. Антракт. Длинный зал битком набит. Девяносто процентов мужчин в шапках — и не думают снимать их. На потолке — три завешенные красным лампочки. Впереди на возвышении — желтый рояль, на нем груды нот. Оркестрион надрывается. Потом стало темно, и началась картина.
Девчонке, которая до сих пор только пасла гусей, хотят дать образование, чего ради — непонятно. Видимо, самая середина фильма. Она сморкается в руку, при всех на лестнице чешет себе зад, — в зале смеются… Франца охватило странное чувство, когда вокруг него все засмеялись. Ну да, это свободные люди,
Картина шла своим чередом. У элегантного барона была любовница, которая, ложась в гамак, задирала ноги кверху. Панталончики у нее — красота! Ай да ну! И чего они там возятся с грязной девчонкой-гусятницей? Подумаешь — тарелки вылизывает! Эка невидаль! Снова замелькала на экране та, другая, со стройными ногами. Барон бросил ее, и вот она вывалилась из гамака, полетела в траву и растянулась во всю длину. Франц пялил глаза на экран; быстро мелькали новые кадры, а у него перед глазами все еще женщина, вывалившаяся из гамака. Во рту пересохло. Тьфу, пропасть! А когда какой-то парень, возлюбленный гусятницы, обнял эту шикарную дамочку, Франца словно током ударило, мурашки забегали у него по спине, как будто он сам ее обнимал. Баба!
Неприятности всякие и страх — это еще не все. Это, брат, мура! Баба — вот что тебе нужно, чудило ты! Как он об этом раньше не подумал! Стоишь, бывало, в камере у окна и глядишь сквозь прутья решетки на двор. Иной раз пройдут женщины — на свидание там или убирать квартиру начальника. И тогда все арестанты льнут к окнам, пялятся, пожирают глазами каждую. А к одному надзирателю приехала как-то на две недели погостить жена из Эберсвальде, до этого он сам к ней ездил раз в две недели, так она времени даром не теряла — муженек на службе клевал носом от усталости и еле-еле ходил.
Франц снова на улице, под дождем. Ну, что делать будем? Человек он теперь свободный. Баба ему нужна! Нужна во что бы то ни стало. Какой воздух-то славный, и жизнь на воле вовсе не так уж плоха. Только бы встать потверже и не свалиться. В ногах у него так и пружинит, он не чует земли под собой. А на углу Кайзер-Вильгельмштрассе, за рыночными тележками, нашлась и баба. Какая ни на есть — все баба. Он тут же подцепил ее. Черт возьми, с чего это у него ноги, как ледышки? Он пошел с ней, от нетерпения до крови кусая нижнюю губу. Если далеко — не пойду! Но оказалось рядом: через Бюловплац, потом — мимо длинного забора, через парадное — во двор и шесть ступенек вниз. Женщина обернулась к нему. Сказала со смехом:
— Миленький, какой же ты торопыга. Чуть на голову мне не свалился.
Не успела она запереть дверь, как он облапил ее.
— Дай хоть зонтик убрать.
Но он тискал, мял, щипал ее, терся о ее пальто, даже не сняв шляпы. Женщина с досадой бросила зонтик.
— Да ну, отстань же, погоди, не убегу!
— Чего там еще? — спросил он, кряхтя и криво улыбаясь.
— Того и гляди все платье на мне порвешь. Нового ведь не купишь? То-то! А нам тоже ничего даром не дают… — Он все еще не отпускал ее. — Задушишь, дурной! — крикнула она. — Рехнулся, что ли?
Она была толстая, маленькая, неповоротливая. Пришлось дать ей сперва три марки. Она спрятала деньги в комод, заперла его, а ключ сунула в карман. Он не сводил с нее глаз.
— Это потому, что я пару годков отгрохал, толстуха. Там, в Тегеле. Понятно?
— Где?
— В Тегеле. Все ясно?..
Рыхлая женщина расхохоталась во все горло. Стала расстегивать кофточку… «Два яблочка на яблоньке, как двое близнецов»… Женщина обхватила Франца, прижала к себе. Цып, цып, цып, курочка, цып, цып, цып, петушок…