Беременна от мажора
Шрифт:
По коже пробегает мороз. У него глубокий голос. Он сильный человек, обладающий властью, а я беззащитная студентка в логове паука.
Сижу к двери спиной, но при очередном звяканье лифта, слышу голос, который никогда в жизни не забуду. И моя жизнь кардинально меняется. Бывает же такое. Порыв сильного ветра, и все, что казалось таким романтичным и солнечным, превращается в пепел. Он тут, но…
— Спасибо, лапочка, распечатай мне, пожалуйста, договор от «Верфикса» и положи на стол к трем, — хриплый мужской глубокий смех.
Слышу Диму, но не вижу
— Я просмотрю его после совещания, — уточняет он.
Распечатать я ничего не могу, поэтому сразу понятно, что это он говорит не мне. Он так назвал другую девушку! Так же, как звал меня! И кажется, что я падаю в черную дыру, где стремительно тонут все мои надежды и мечты. Хочу проснуться и сбежать из того кошмара, в который попала.
«Лапочка»… как же просто, не нужно запоминать имя. Об этом я не задумывалась, а сейчас поняла так отчетливо. Я думала, что я «лапочка», а оказывается, даже баба, умеющая нажимать на кнопки принтера и варить кофе лучше всех в этом стеклянном клоповнике, тоже «лапочка». Что уж говорить про всех остальных?
Дима обходит стол, жмет протянутые руки, улыбается. На нем тоже черный костюм и белоснежная рубашка. Ему очень идет, он как будто актер или какая-то другая суперзвезда, от которой невозможно оторвать глаз. В руке чашка кофе. Он занимает свое место возле самой молодой девушки из совета директоров и, обменявшись с ней улыбками, здоровается.
А потом он замечает меня.
И проливает кофе.
К нему кто-то подбегает, девочки начинают суетиться, вытирать пятно. А Дима такой красивый, широкоплечий, невероятный и яркий брюнет с горящими черными как ночь глазами, смотрит прямо на меня, так и застыв с перевернутой чашкой в руках. Я тоже смотрю на него. Прощаясь.
Не смогу с этим смириться. Знала ведь, что глупо надеяться, будто бы он сошел по мне с ума и я так сильно ему понравилась, что он так же, как и я, влюбился с первого взгляда. Тупо и по-детски. Но я вот вижу его и чувствую, как его «лапочка» в сторону другой колет мне сердце тупой иголкой.
Я себя знаю, для меня это сродни настоящему предательству. Думаю, за эти дни — после меня — у него уже были другие девушки.
Не знаю, почему я так сильно разочарована, ведь это всего лишь слово. Но я дышала им все это время, а он улыбается другим девушкам, так же легко, как и мне. Раздает это слово обыденно и легко. С разочарованием приходят отрезвление и грусть.
Лифт снова раскрывается.
— Давайте встанем и встретим наших гостей. — Неожиданно, впрочем, вполне галантно Димин отец подхватывает меня под локоть, указывая направление.
Подчиняюсь: встаю и, развернувшись на высоких каблуках, иду туда, куда ведет меня он. Какая в самом деле разница, куда идти? Это будет мне уроком на всю оставшуюся жизнь. Пора взрослеть и перестать строить воздушные замки, где меня должен спасти прекрасный принц, потому что их не существует. И папа прав: меня действительно использовал избалованный мажор, который захотел повторить это еще раз, пригласив на пьяную вечеринку в какой-то коттедж такого же
Я стою возле генерального с каменным лицом. Знаю, что легко поддаюсь влиянию, боясь обидеть, расстроить и разочаровать. Страдая от привитого с детства повышенного чувства ответственности, я исключительно обязательный человек и в своих обязательствах перед другими мало думаю о себе и своей жизни. Но как бы сильно ни ломали меня родители, я похожа на своего отца. И у меня бывают светлые моменты, когда, взбрыкнув, я теряю границы. Так было той ночью с Димой, так бывало и раньше. Так — я точно знаю — будет прямо сейчас.
Мне хреново, я чувствую себя обманутой и использованной, внутри меня разрастаются злость и упрямство. Это потом придет осознание, и меня будет мучить совесть, но прямо сейчас я не планирую даже смотреть в его сторону.
— Переведи, пожалуйста, следующее, — спокойно просит генеральный, и я подчиняюсь.
Стоя рядом с его отцом, который продолжает оказывать мне знаки внимания, я как будто все еще слышу, как Дима назвал другую девушку «лапочкой». Не знаю, почему это так сильно задело меня. Ведь это логично.
Люди говорят одно и то же, используют одни и те же приемы, чтобы понравиться, даже цветы покупают одинаковые, потому что считают, что они самые лучшие. Но я не могу смириться!
Сжимая зубы и давясь улыбкой, я почти ощущаю, как крошится эмаль. Его «лапочка» звучит в ушах ударом в медный барабан, словно средство оповещения населения о стихийном бедствии. Не могу успокоиться! Это не мелочь, мне больно, и я очень, очень зла на него.
— Как вы добрались?
Седовласый старичок, похоже, главный среди американцев, смеется больше других. Он выдает целую тираду о самолетах и регистрации. Благодарит за шикарную гостиницу. Я перевожу, стараясь передать смысл как можно ближе. Я очень волнуюсь, но, кажется, получается.
— Неплохо, Иванка, совсем неплохо, — хвалит меня Красинский-старший, наклоняясь к самому уху и прикасаясь к моей спине.
От его близости по коже снова ползет мороз, но обида на Диму сильнее. Плевать на его отца, на людях он не тронет.
Как я могла отдаться Диме? Как? Вроде не дура, но как я умудрилась повестись на его разговоры и улыбку? Я на него не смотрю и чувствую, как мир раскололся на две части.
— Больше шансов, — на автомате перевожу слова американца, — на рынке нам нет равных, наши программы выполняют нужную задачу без лишнего технологического мусора.
И хотя поначалу меня немного трясет, я втягиваюсь в работу, собираюсь. Улыбаясь группке из штатов, продолжаю переводить, иногда сбиваюсь и путаюсь, но в общем, как мне кажется, выгляжу достойно.
К счастью, гостей я понимаю, несмотря на американский английский. С обидой задрав подбородок, выдаю четкий конструктивный перевод. Жаль, меня не видят мои преподаватели. Они бы наверняка гордились мной. Откуда только силы берутся? Это вечером я буду реветь в подушку, сейчас не покажу ему даже виду.