Берегиня Иансы
Шрифт:
Заскребли, отодвигаясь, лавки. Мужички, опустив нечесаные немытые головы, застегивали на ходу пуговицы да ремни и быстро спешили к двери. Кто-то вытащил в сени и храпящего на кухонном полу пьянчугу. Мы остались вдвоем.
– Присоединяйся, – еще раз предложила разбойница. – Не хочешь? Неужели не голодная? Гы, – оскалилась она некрасиво. Между ее передними зубами, до странности белыми, темнела щелка. – Браслет покажи.
– С чего бы?
– Да потому что, – вытянулась девица, – один щелчок пальцев – и пшик, тебя нет.
– Меня и так нет. Чего лыбишься?
– Когда
– Ты меня о Романе Менщикове поговорить позвала? Старика не жаль, подставил он меня. Наплевать на него. Собаке собачья смерть! – Я облокотилась на косяк, принимая видимо расслабленную позу, но внутри вся сжалась пружиной.
– Ты была бы достойна. – Людмила шумно отхлебнула вина и облизала алые, под стать цвету рубахи, губы.
– Вряд ли. Чего тебе нужно?
– Жизнь в лесу, среди мужичья, сложная, – начала она, прищурившись. – Эти, – она небрежно махнула бутылью в сторону двери, плеснув бордовые капли, – они же как звери – чуть ослабишь хватку и тебя растерзают. Все, что я вижу изо дня в день, – небритые рожи, ножи, смрадное дыхание, страх. Много страха. Им дышат и жалят, как гадюки, – сжав грязный кулак так, что косточки побелели, прошипела Людмила, устремив взор в мутное оконце.
– Разве тебе не нравится, что тебя боятся?
– Нравится, – кивнула она, – когда всю свою жизнь от твоих глаз передергивает даже твоих подельщиков, поневоле начинаешь получать удовольствие от искривленных ужасом физиономий. – Разбойница сделала шумный глоток. – Будешь? Брезгуешь? Конечно, что я, гроза полей и огородов, пугало оплеванное, и что ты – воровка с большим именем. Сорвавшаяся воровка, провалившаяся по всем статьям. Когда твой портрет приколотили рядом с моим, мы стали одинаковыми… А ведь я когда-то училась в институте благородных девиц, даже говорила на двух языках.
– Типичная история, – фыркнула я.
Людмила окинула меня холодным взглядом, очевидно рассчитывая на привычный страх, но встретила на моем лице лишь циничную ухмылку.
– За браслет я отпущу двоих. Тебя и… Второго выбери сама, – предложила она широким жестом.
– Что будет с остальными?
– Ну что с ними может быть у лесной братии? – шмыгнула она носом. – Королику еще личико подпортим, а потом продадим обратно Окии за большую денежку. Девчонку отдам своим ребяткам, пусть потешатся, по бабам совсем иссохлись. Бабку? С бабкой не знаю, что делать. Бабку прикончу. Не из злости, а для острастки деревенских. Ты ж понимаешь, мне самой наплевать, просто нужно марку держать.
Я молчала, потом неохотно спросила, признавая, что она прочитала мои мысли, как раскрытую книгу:
– Какие у меня гарантии?
– Что останешься живой?
– Что ОН останется живым.
– Никаких. Только мое честное слово. Ведь ты доверишься моему слову?
– Нет.
– Я бы тоже не доверилась, но выбора у тебя нет, – хохотнула она довольно, а потом, резко посерьезнев, четко произнесла: – Как же я ненавижу тебя.
– Прости? –
– Я так сильно тебя ненавижу за то, что ты такая. Что смогла обмануть даже смерть! Что выбралась из этого проклятого замка живая и здоровая! Что Дед всегда, каждый чертов вечер, в своей чертовой лавке, перед своим чадящим проклятым камином рассказывал о тебе! Ненавижу! Наверное, больше, чем тебя, ненавижу только Савкова! Сколько ж он, василиск поганый, крови у меня попил за последний год!
– Так почему не убьешь колдуна? – непроизвольно вырывалось у меня после неожиданной исповеди.
– Потому что он ненавидит тебя, а ты – его! Полна и совершенна ваша ненависть. Разве я могу убить человека, который не дает тебе свободно вздохнуть?! Разве я могу уничтожить то, что сжирает тебя изнутри? Из-за кого ты гниешь, как и я!
Я молча стянула сапог. На тонкой щиколотке болтался браслет, царапая застежкой кожу. Даже в серый дождливый полумрак он притягивал взгляд и заставлял затаить дыхание от восхищения. Наверное, слишком небрежно, словно дешевку, я бросила бесценную Королевскую Невинность на стол меж грязных тарелок в подсыхающую винную лужу.
Будь проклята, Людмила! Будь проклята! Ведь в моей душе нет ни капли ненависти! Она будто иссохла, оставив донышко разъеденным язвочками. Я слабая, ранимая теперь, и то, что сейчас сидит глубоко внутри меня, пытается заменить своей мощной жаркой массой мое последнее спасение – мое одиночество. Я в одном шаге от гибели. Я нависла над пропастью. Над страстью.
– На мне поводок, – холодно отозвалась я.
Людмила даже не пыталась сграбастать браслет, не выказывая к нему никакого интереса.
– Мне нужно, – продолжала я, – чтобы Савков и Давидыв сняли подвязки. Я не знаю, какая из них настоящая. Потом мы с колдуном уйдем.
– Согласна, – глумливо осклабилась женщина.
Разбойница стала неуклюже слезать со стула, но непослушные ноги подогнулись, и она рухнула грудью на стол, смахнув на пол бутыли да тарелки. Посуда со звоном разлетелась, превращаясь в черепки. Королевская Невинность, будто живая, скользнула из-под ее неверных пальцев и, упав с грязной столешницы, где выглядела так же неуместно, как бесценный бриллиант в компании пустых стекляшек, упала мне под ноги. Я быстро подняла его, сжав в кулаке, вспотевшем от напряжения.
Людмила, собравшись с силами, распрямилась. Ее хорошенько шатнуло к побеленному печному боку. Ударившись, женщина громко расхохоталась, пахнув перегаром и начисто позабыв о дорогой побрякушке, легко схороненной в моем кармане.
Дождь снова набрал силу. Из серых низких облаков хлестали длинные острые розги воды, колотили по двору. Они пузырились в лужах и стекали мутными потоками под коровник. Людмила едва держалась на ногах, я только-только успела подхватить ее, чтобы она не рухнула в грязную жижу. Девица громко расхохоталась, буквально повиснув на мне всем телом. Смеющаяся, по щиколотку голыми ногами в яростно бегущем ручье, облепленная длинными мокрыми волосами, она походила на сумасшедшую.