Берег любви
Шрифт:
Видно, доконал его этот семейный удар: единственного сына пришлось увидеть на скамье подсудимых... Неизвестно, как это и началось у Виктора. Пока был в школе, ничего худого за ним не замечалось, разве что поозорничает там несколько больше, чем другие, по с кем из подростков этого не случается! После восьмого решил поступать в мореходку. И поступил, не провалился на экзаменах, по в первую же осень вернулся в Кураевку к родителям, чтобы "порадовать" их новостью: отчислили...
– Отчислили или просто турнули?
– спросил его тогда Чередниченко, встретив в клубе.
– У них это называется
– Не в характере твоем дело, а в разболтанности,- заключил тогда голова.- Все идут по прямой дороге, один только ты норовишь по обочине. А почему? Потому что пустой романтики захотелось, подавай славу тебе ковшами, бескозырку для парадов да моряцкую походку для шика...
А у них там, слышал, своя пословица: чтоб была морская походка, необходимо море - не водки... Бури да штормы рождают мужчин!
А для Виктора несносным стало самое слово "мореходка", не хотел и вспоминать о ней. Потому что не приняла она его, вышвырнула, шальная, под паруса кураевской пыли. Инна считает, что именно тогда появился у Виктора комплекс неполноценности. Надеялась, что сможет излечить его, излечить прежде всего своей любовью. Уже тогда она была неравнодушна к нему. И не только потому, что красивый парень, что многим девчатам нравится, но и потому, что было у него "что-то", какой-то жизненный азарт, отчаянная отвага, какое-то безоглядное самозабвение... Недолго сидел на родительской шее, вскоре укатил на канал, видели его там на скрепере, потом снова потянуло к родным берегам, поступил в кураевскую рыбартель, или, как тут говорят, "рыбтюльку"... И так до того несчастья, которое привело его в места не столь отдаленные... Отбыл теперь срок, искупил вину, возвратился. Только не задержался в Кураовке, зацепился где-то в райцентре - об этом Инна узнала от Панаса Емельяновича, до сих пор растерянного и подавленного случившимся... Выл, говорит, одну ночь, тяжко винился перед матерью: пошла, говорит, мама, жизнь моя наперекос...
– Так и сказал?
– быстро переспросила Инна.
– Так, доченька... Наперекос, говорит. И слезы на глазах...
Что бы это значило? Пожалуй, нс совсем потерян человек, ежели еще способен судить себя своим собственным судом. Похоже, заговорило в нем сыновнее, проснулась совесть перед матерью, перед убитым горем отцом, но упрекнул и словом, что "Яву" его родители продали, отдали кому-то за бесценок, чтобы и духу ее не было во дворе.
– А почему же он не остался в Кураевке?
– внутренне съеживаясь, спросила Инна Панаса Емельяновича.
– Не могу, говорит, стыдно. На стороне поверчусь, покуда хоть чуб отрастет...
По грустноватой этой шутке Инна сразу узнала своего избранника.
Машина за машиной возвращалась с элеватора, по ни одна из них не привезла Виктора на своем борту. Глянешь в сторону моря - и там никого нет, не выходит парень из сверкающих его волн! Сказывают, на дорожные работы устроился, там отращивает новый свой трудовой чуб, выравнивает горячий асфальт железным катком. И не о свидании ли с ним думала прежде всего Инна, когда уверяла Чередниченко, что ей самой непременно надо съездить в райцентр.
Не совсем пока еще привычно для девушки новое ее положение. Охраняет
Могла бы отлучиться, но не знает, может ли это сделать без разрешения Чередниченко.
Приспела пора завтракать, и Инну позвали к столу вместе с несколькими прибывшими ночью откуда-то с Тернопольщины механизаторами, чьи облезлые чемоданы и авоськи лежат сейчас сваленные кучей возле Инниного вагончика. Каждое лето приезжают из западных областей помощники, чтобы вместе с кураевцами убирать пшеницу на безбрежных полях. Помощники эти всегда были нарасхват, но только не сейчас - не тот урожай нынче. Вот и пребывают тсрнопольские в неведении, не знают, как порешат с ними: оставят тут или отправят домой, хорошо, хоть к столу не забыли позвать...
Инна надеялась увидеть за завтраком и свой семейный, "ягничевский экипаж" - есть такой. Не первую жатву существует, не раз появлялись его фотографии и в районной, и областной газетах. Экипаж супругов Ягничей.
Отец, механизатор широкого профиля, на полях безвыездно, а в страду подключается к нему помощницей и жена, мать Инны. Лишь в прошлом году мама впервые не встала к штурвалу комбайна, по состоянию здоровья перевели ее воспитательницей в детский сад. Однако и после этого семейный экипаж Ягпичей не распался, на смену матери пришел Петро, старшеклассник, о котором еще и прежде говорили: растет степной штурманок... Любит отец и сыном и дочерью похвалиться перед людьми!
Не довелось, однако, сегодня Инне встретить тут своих: комбайнерам, оказывается, пищу сейчас возят прямо к их загонам, потому как в страду каждая минута дорога, нива нс ждет, тут действительно день год кормит.
Пополудни приехала на ток Варвара Филипповна, бледная после болезни, по при встрече с Инной словно повеселевшая:
– Ну как ты тут, милая? Освоилась?
– спросила она с материнской лаской в голосе.- Вот малость оклемалась - дай, думаю, поеду подежурю за нес. Девчонке, чай, в районе надо побывать...
И глянула на Инну понимающе: знаю, мол, куда тебя сердечко кличет; женщины - прекрасные психологи, не ровня мужчинам, это уж известно.
В тот же день Инна побывала в райцентре.
Сперва зашла в райком комсомола, встала на учет, заглянула и к своему непосредственному начальству в райздравотделе, и хорошо сделала, что заглянула: оказывается, здесь намеревались направить ее в другое село, в глубинную стопную Хлебодаровку, где тоже есть медпункт. Посланная туда медсестра почему-то не ужилась с людьми, пишут на нее жалобы в разные инстанции, нет отбоя от этих жалоб. И груба, и лечить не умеет, порошки дает не те. "Если не замените, просто вытурим из села!"
Вот она какая, Хлебодаровка: лучше медиков знает, как да от чего ей лечиться... Потому-то в районе и родилась мысль десантировать на этот хлебодаровский вулкан новую выпускницу, надеясь, что она остановит беспокойный поток жалоб. А Кураевку можно пока, мол, оставить за Варварой Филипповной, пускай еще немного потянет, она ведь такая: то будто совсем уж обессилела, то, глядишь, снова ожила, принимается за работу... Одним словом, хотели по-своему распорядиться юной медичкой, но тут уж она проявила характер: назначили меня в Кураевку, значит, так тому и быть!