Берег любви

Гончар Олесь

Инна с малых лет знает Чередниченко, не раз захаживал он в их хату, сидел с отцом Инны за столом, иногда с рюмкой, а чаще и без. Оба они комбайнеры (комбайперством своим Чередниченко до сих пор гордится), а, когда сойдутся два механизатора, им ведь всегда найдется, о чем потолковать. Как бы, скажем, из районной Сельхозтехники еще что-нибудь выжать, как бы вместо этого истрепанного, замученного до смерти "эска" (самоходного комбайна)

заполучить машину более совершенную, новейшую, которая только что сошла с заводского конвейера. Варвара Филипповна говорит, что ее Чередниченко тоже сердечник, после заседаний, бывает, ночью по нескольку раз принимается сосать валидол, случались с ним и совсем грозные приступы,

однако перед людьми он старается скрывать свой недуг, не выставляет его напоказ, как иные прочие.

Всегда полон энергии, чаще веселый, чем хмурый, схватится если за сердце, то разве что в исключительных случаях, да и то так, отвернувшись к стене, чтобы никто не видал. Такой уж он закалки, этот знаменитый кураевский человек. По внешности его никто бы не сказал, что и этому цветущему человеку, шутнику и жизнелюбу, знакомы страдания. Хворый аль не хворый Чередниченко, а выглядит так, что в пору на плакат его для иллюстрации афоризма:

"В здоровом теле - здоровый дух". Лежать долго не умеет, с рассвета на ногах, тугое, всеми ветрами продубленное лицо пышет степной свежестью кажется, что такому богатырю износу не будет!

И сам он охотно поддерживает такое мнение о себе.

Имеет привычку подтрунивать над собственной полнотой, над своим тяжеловесием - при случае любит рассказывать, как оконфузился в позапрошлом году, когда в составе одной из делегаций побывал в Польше. Идут они себе с другом (тоже председателем колхоза из соседней Ивановки), вышли на прогулку после хорошего обеда. Вавельским замком любуются (дело было в Кракове) - тут-то, проше пана, и приключилась с ними история. Стоят у стены беленькие уличные весы, приветливый старичок сидит возле них, приглашает галантным жестом Чередниченко: проше пана на весы... Видно, любопытно было ему поглядеть, сколько такой Тарас Бульба потянет? Встал сначала Крутииорох, приятель Чередниченко, этот ничего, обыкновенно, каких-то там девяносто с гаком; а когда ступил на рубчатую площадку весов Чередниченко, так эти несчастные весы под ним - хрусть!
– и... пшепрашам: поломались, не выдержали... Это ли не конфуз! Зато с вавельским старичком после этого крепко сошлись на короткую ногу, все сувениры ому отдали.

Чаще всего появляется Чередниченко в доме Ягпичей, когда приезжает в отпуск материн брат, дядя Инны, заслуженный моряк с парусника, старый товарищ Чередниченко - Андрон Ягнич. Иной раз девчата из училища спросят подругу в недоумении: как это получается, что и ты по фамилии Ягнич, и отец твой, и мать, брат матери - все Ягничи. Потому, отвечала Инна, что и у отца, и у матери моей еще до их супружества фамилии были одинаковые.

Только мать из одних Ягничей, а отец из других - из разных, как говорится, ягничевских племен, которые разве что где-то в седой древности имели общего пращура, какого-нибудь праЯгнича. В настоящее время Ягыичей у них тут пол-Кураевки, на обелиске длинным столбцом до самого постамента выстроились Ягничи, как когда-то стояли в боевом строю... В День Победы вдовы и матери подойдут к обелиску и сами уж различают, где чей.

С Ягничем-старшим Чередниченко дружит с давних пор, и, когда тот приезжает, Инна уж наверняка знает, что Чередниченко не пройдет мимо их двора, заглянет непременно. И тогда допоздна будет гудеть под грушей Чередниченкова октава, сопровождаемая могучими взрывами: "Хаха-ха!" Притаившись где-то поблизости, девушка наслушается разных историй веселых и полувеселых, а когда и вовсе невеселых. Нельзя не подивиться с душевным волнением тому, как живуча дружба этих пожилых людей, как после длительных разлук вновь и вновь соединяет она их под кураевскими звездами. Впрочем, как бы ни прислушивалась Инна к их говору, по ни единого разу ни от того, ни от другого тю услышала каких-то признаний, клятвы в верности друг другу. Ничего подобного вы не услышите от

них даже и тогда, когда давние приятели пропустят по чарко. Зачем ири.-шапия? Их дружба столь прочна и проворена в надежности, что вовсе не нуждается ни в каких сладких словесных подпорках. Не удивляйтесь, коль вместо ириятственных излияний до вашего уха долетят скорее всего едкие замечания и насмешки относительно, скажем, Ягничевых парусов, которые без восточных ветров висят безжизненно, как тряпье ненужное, ждут этих самых попутных ветров как манны небесной, а для Чередниченко, для Кураевки, ветры - :)то просто проклятие, в особенности же восточные суховеи сидят у головы колхоза в печенках, потому как все вокруг выжигают и опустошают!..

В молодости Чередниченко играл в драмкружке, был душой кураевской сцены, и не с тех ли пор сохранилась в нем склонность к разного рода штукарствам? Любит он, например, изображать себя в полном подчинении у жены, выставлять свою особу несчастной жертвой брачного неравенства, домашней, семейной диктатуры, этакого новейшего матриархата, где за тобой, якобы вечно запуганным, только и гоняется скалка. Но какая там "скалка" у Варвары Филипповны, когда ей это просто противопоказано: людская заботница, добрая душа, незлобивое, тихое и до сих пор еще влюбленное в своего Чередниченко создание, к чьим мыслям и деликатным советам в самом-таки деле внимательно прислушивается этот кураевский Зевс... Инне просто смешно слышать: "подбашмачная жертва бесправия", вечно под пятой у жены! Почему-то ему нравится именно эта мнимая, избранная им самим роль, почему-то именно так хочется Чередниченко выставить.себя на миру.

Артист! Инна улыбается, вспоминая эти штучки председателя.

Но вот, переговорив наконец с завтоком, Чередниченко направляется к вагончику медпункта. Шагает твердо, на массивном раскрасневшемся лице суровость, возможно, даже сдержанный гнев.

– Где он, этот бедолага?
– приближаясь, обращается он к Инне так, будто она уже год тут дежурит, хотя после приезда девушка видит его впервые.

Инна, сидевшая на ступеньке вагончика, встала (нарочно сделала это медленно, с достоинством).

– Уснул после укола.

– Не очень там его?

– Травм особых не обнаружено.

– Может, нужно в больницу? Или сюда вызвать когонибудь из светил?

– Не вижу необходимости,- чуть даже обидевшись, сказала Инна.- Утро покажет... Возможно, обойдется без госпитализации.

– Угораздило же его! Но иначе - новичок. Те, которые уже были на наших жатвах, знают... Тут, брат, не зевай, смотри в оба!

– Но ведь ночь, пылища...

– Мы всю жизнь в пыли, а ведь живы и не поцарапаны.

– А больных да с травмами все равно хватает.

– Так на то же и вы, медицина! Для чего вас учим?

Безработной здесь не будешь! Кстати, с прибытием вас, Инна Федоровна,только теперь догадался заметить.

"Инна Федоровна" - это, конечно, ирония, потому что до сих пор она всегда была для него лишь Инка или Цыганочка, и все.- Садись,- кивнул Чередниченко и сам сел на приступке первым, ей негде уже и примоститься.

– Постою,- сказала Инна,- ноги еще не болят и излишек веса не обременяет...

– Это ты в мой огород? Не спеши. Доживешь до моего, посмотрим.

Костюм на Чередниченко такой же, как и в прошлом году: специального покроя, индивидуального пошива, китель из серой, легкой и, наверное, нежаркой парусины, такие же парусиновые штаны; на ногах сандалии, на голове жесткий, пропыленный, какой-то комиссарский картуз, надвинутый сейчас на самый лоб.

Сидит, нахмурившись, грузно, устало, будто даже прикорнул немного.

– Видела, что тут у нас?
– вдруг подняв голову, кивнул Чередниченко в глубину тока, резко освещенного откуда-то словно прожектором.- Вот это все, что нам после суховеев осталось. Попали под жесточайший "запал"!