Берег любви
Шрифт:
Однажды ночью долго не мог заснуть, лежал с открытыми глазами в темноте, слышал через отворенный иллюминатор разговор - судачили в проходе какие-то неугомонные. Узнал голос врача; с ним был еще кто-то, кажется, один из преподавателей мореходских, которые посменно тоже ходят в рейсы, чтобы обучать курсантов во время практики. Так и есть, это тот, из училища, говорун с бычьей шеей, с волосатыми руками штангиста. Привычку имеет всех на судне поучать и сует свой нос куда и нс следует,- однажды Ягнич выставил, просто выгнал его из своей мастерской, чтобы света не застил, а то ведь торчит как истукан, а у Ягнича была как раз неотложная с парусами пабота. Преподаватели,
Ягнич подтянулся на койке, прильнул ухом к иллюминатору и притаился удивленный: речь шла как раз о его, Ягнича, особе.
– До чего терпеливый человек, этот Ягнич,- слышался размеренный голос врача,- впервые встречаю такого: кремень человек.
– А может, просто притупление чувства боли? (Это уже философ.)
"Вот болтун, пустобрех!" - мысленно отметил про себя Ягнич.
– Думаю, что нет. Просто из тех натур, которые умеют, если нужно, намертво стиснуть зубы.
– Не завидую ему. Когда смотрю, как он копается в своей мастерской, невольно появляется мысль: вот он, последний... могиканин парусов, человек-анахронизм. Человек эпохи, которая отошла и которой никогда больше не будет.
– Не поспешно ли такое заключение? Ведь история знает немало случаев: то, что казалось обречено, вдруг обретает новое цветение. Может, еще увидим паруса на современных лайнерах, на супертанкерах новейших конструкции...
– Не будет и танкеров.
– А что же будет?
– Не знаю, что будет, а знаю, чего не будет.
– Мудрено сказано... закручено морским узлом.
– Забудем и про узлы. И нро всех этих ваших узловязов...
– Почитаемая профессия, редкостная...
– А по сути - примитивная...
"А ты, болтун,- хотелось крикнуть Ягничу,- своими руками завязал в жизни хоть один стоящий узел?
– В нем все бунтовало,- Только длинным языком пустые свои вяжешь узлы".
– Мне кажется, вы предвзяты в своих суждениях, слышался настойчивый голос врача.- Считаете вот, что.
последний... Во-первых, вряд ли последний. И если даже!
согласиться с мыслью, что парусный флот доживает свое век, то и тогда нужно же отдать должное этому мастеру и трудяге. Посмотрите, как он, этот Ягнич, предан своему делу, как влюблен в него, с каким артистизмом владеет он своим редким ремеслом! В нем он нашел призвание. Оторвите его от иглы, от парусины - и уже Ягнича нет.
– Что показала операция? Износился, поди, совсем?
– Представьте, что нет. Ткани эластичные, как у юноши.
– Не может такого быть.
– Но ведь я же оперировал... Говорю вам - как у юноши.
– Странно. А вы его не перепутали с кем-нибудь из этих подобранных в море греков?
– Не остроумно.
– Ладно, пусть, "как у юноши". И тем не'менее весь он в прошлом. Иначе говоря - питекантроп. Человек-анахронизм.
– Я бы сказал иначе: узловяз жизни перед нами. Поэт парусов... Первый их зодчий, бессловесный их певец.
Слышать о себе подобное из у"яг врача для Ягнича было полнейшей неожиданностью. "Коновал", придира, а, оказывается, человек с понятием. Тот пустобрех пророчествует одно, а этот... Ну да время покажет, чье будет сверху.
Когда ночные говоруны ушли наконец, Ягнич вздохнул
Надо же такое услышать: "как у юноши"! С совершенно неожиданной стороны приспела к нему поддержка. Хотелось бы только знать, что это за слова: "питекантроп"
и "анахронизм". Надо будет расспросить кого-нибудь из курсантов.
Скоро-скоро уже должен быть порт. Всех будут встречать, только Ягнича никто не встретит, разве лишь подмигнет ему каменный, знакомый еще с молодости маяк, что высокой башней белеет на островке у входа в гавань.
Есть в порту у Ягнича друг-механик, но вряд ли он выйдет к причалу часто хворает. Еще с Огненных рейсов подружились они, механик - мурманский родом, сам Ягнич и подбил его перекочевать на юг. "До каких пор тебе там мерзнуть, Николай, глотать холодные туманы?" А он возьми да и откликнись, моряки, они ведь народ на подъем легкий,- прибыл, обосновался неподалеку от порта, в поселке на улочке Арктической. Уютно там, веранды утопают в виноградниках, металлические ворота аккуратно окрашены повсюду садики, цветнички, а на воротах у кого что:
у того якорь, у того чайка вырезана из жести, а у того и парус, тоже железный, из нержавейки... Живут на Арктической преимущественно заслуженные полярники, люди Севера, которых после всех жизненных бурь потянуло под щедрое южное солнце, живут - не торопятся, отогревают в виноградной тени свои продутые всеми ветрами души, свои застуженные кости, забивают по вечерам "козла" да учатся после вечных льдов и завывания бури разводить нежные, ранее, может быть, и не виданные ими солнцелюбивые цветы. Собираясь по праздникам, вспоминают труднейшие рейсы, где их суда затирало льдами, сплющивало иногда в лепешки, но не сплющило их самих. Какой уж раз друг-механик подбивал Ягнича: давай, мол, и ты сюда, найдем несколько соток, пропишем на пашей Арктической, соорудим на двоих с тобой давильню и будем перемалывать шаслу. Пока еще не искусил Ягнича этой давильней, у орионца свое на уме. Двадцать четыре рейса провел на "Орионе", так разве же па двадцать пятый духу не хватит?
Все ближе порт. Где-то там орионцев ждут на причалах жены, дети, матери... Курсантов нареченные ждут. С букетами цветов будут часами стоять, выглядывая, когда он появится из-за горизонта, этот их высокий, белоснежный красавец! Лучше, если бы он пришел при полном солнце, в ясный день, когда наполненные ветром паруса аж сияют,- тогда людям есть на что посмотреть и фотографам из кинохроники нашлась бы работа! Однако на сей раз после шторма не могли дать нужных узлов, поэтому пришли поздней ночью, когда на посветлевшем небе уже и утренняя заря занялась, и повеял свежий заревой ветерок.
Но и в этот поздний час у причалов их ждали. Даже Ягнича вышел встречать друг-механик, не забыл, не проспал.
Сидит Ягнич под шатром виноградным, забивает с другом "козла". Играют молча, сосредоточенно, серьезно.
– Если проиграешь, Гурьевич,- говорит после тридцатой партии друг-механик,- быть тебе на Арктической.
Давильня тебя давно ждет.
Не отзывается Ягнич и на это: свои, не для разглаше-5 ния, мысли ворочаются в голове. Была у него тут одна:
знакомая (правда, зовут се не тетя Мотя, а тетя Клава, ила просто Клава-морячка), и вот не застал, доконали ее дочьалкоголичка с зятем. Вдова погибшего во время войны моряка (служил старшиной на сторожевом катере) и сама с незаурядным стажем труженица флота, Клава малопомалу, но с каждым годом все более видное место занимала в мире Ягничевых мыслей. Ходил дважды с ней в рейс: