Шрифт:
Сергей Григорьев
Белый враг
РАССКАЗ
I. Шторм в степи
Осень. Бурный ветер. Степь. Войска Врангеля отброшены к Черному морю, но еще бушует военная буря. Когда на Черном море шторм — в степи тоже гуляет на просторе бурный ветер. Он не в силах
Вот такой ветер дул целый тот день, когда Серьга Линь и Ваньтя Репеёк, промаявшись в очереди за хлебом, с тяжелыми котомками за спиной возвращались из города в лагерь; взвод тельстроты[1]
стоял под городом в Садовой балке. Итти Линю и Репейку было против ветра. Согнувшись ему навстречу, засунув руки в рваные рукава курток, а голову вобравши в плечи, мальчишки шли упорным, медленным шагом вверх и вперед. Перешли железную дорогу. За насыпью ее на луговине, оплетенной колючей проволокой, подобно мачтам разбитого корабля на бурном море, качались четыре мачты радио… Ветер выл и гудел в оттяжках мачт и реях антенны, наигрывая на струнах, натянутых меж мачтами на высоте, тоскливую волчью песню… Мачты были высотою по сто метров.
— Гляди-ка! — сказал Репеёк, — сломает мачты. Давай поспорим, что сломает?
— Кто спорит, тот гроша не стоит, — сердито ответил Линь.
— А кто молчит, тот в навозе торчит. Что, боишься проспорить? Давай поспорим на миллиард? Сломает! Гляди — качает, как былинки…
— Что ж, что сломает. Мы линию поправили.
— Поправили? Тоже: «мы пахали»…
— А что ж!
— Чего ты делал-то?
— То же, что ты.
— Нет, ты скажи… чего ты делал?
— Отстань, Репей!
Они уж миновали поле радиостанции и пошли открытым местом в гору на изволок. Ветер перехватывал дыхание. Он нес соломинки, как стрелы, и они больно вонзались в лицо, царапая до крови. Итти стало труднее. Репеёк остановился и, обернувшись спиной к ветру, сказал:
— Я подожду, когда она упадет…
— Ну, что ж. Она нам вредная!.. Так ей и надо, — проворчал Линь, не поднимая головы: он видел под ногами, как на краю рытвины ветер треплет чернобыльник.
— Да ты хоть оглянися!
Линь накоротко оглянулся. Радиостанция ему показалась в вечерней мгле похожей на великанскую траву над пустырем: как трепал ветер сухие былинки на краю рытвины, — так же и стометровые мачты, сложенные в восемь ярусов каждая из трех восьми вершковых бревен[2]
. Дом радиостанции поставлен под мачтами в середине; он похож на игрушечные домики, окруженные сухими былинками, с окнами, освещенными изнутри огарком; такие домики продают осенним вечером на улицах Москвы. Окна радиостанции ярко светились, она работала…
Линь снова повернулся и пошел, крикнув Репейку:
— Идем! Хлеба-то ждут наши, небось.
Репеёк не ответил. Подставив спину ветру, он отдыхал, смотрел и ждал. Ветер набежал густым порывом. Репеёк вскрикнул,
— Что, брат, проспорил? Видал?
— Я с тобой не спорил. Так её и надо. Проволочка-то она — вернее.
— Что отец, то и ты говоришь.
— А ты уж больно сам умный.
От устали и холода Линь и Репеёк «собачились», медленно поднимаясь в гору. На гребне начинался сад, здесь ветер был тише. Итти легче. Репеёк сказал:
— Да! Строили-строили, ставили-ставили. Сколько народу трудилось. А он разом дунул, и все в тартарары.
— То-то, а ты — давай поспорим, — обрадовался.
— Я не рад. А это верно твой отец-то: чего мы станем делать, если повсё таких настроят. Ни ямы рыть, ни столбы ставить, ни крюки ввертывать, ни проволоку вешать, — сколько народа останется без работы.
— Работа дураков любит — солидно промолвил Линь, — давай закурим.
Мальчишки в затишьи посидели на сухой траве. Ветер по низи волновал сухой ковыль.
Покурив, Линь с Репейком спустились в дол, где катилась шумная река ветра; мотались обломанные сучья яблонь, шуршала палая листва. Тропинкой Репеёк и Линь поднялись на скат, где меж кустов, у подножья высоких оголенных снизу сосен, чуть серело в сумерках пятно палатки. Навстречу мальчишкам выбежал, визжа и лая, взводный сторож — пес Балкан. Около палатки ветер напрасно старался раздуть огонь погасшего костра, вырывая из него и унося уголья.
Люди все были в палатке. Линь и Репеёк просунулись под застёгнутый полог. За ними юркнул в палатку и Балкан.
II. Пес без пайка
В палатке накурено, душно и угарно. Посредине на жаровне с горящими углями — закрытое крышкой конское ведро — пар из-под крышки струйкой, пахнет вареною картошкой. Висит на проволоке коптящий каганец…
— Где ж вы, чертенята, пропали? — сердито закричал на мальчишек Линьков отец, Бехтеев. Его окрик разбудил старика; поднявши с подстилки лохматую седую голову, он сказал:
— Принесли? Вставайте, хлопцы, хлеб делить… Зашуршала солома. Из углов палатки, зевая, кряхтя, почесываясь, сползлись к огню рабочие тельстроты, их было в палатке семнадцать человек; с Бехтеевым и мальчишками — двадцать.
— Вываливай буханки на доску. Ах вы, бисовы дети, обглодали угол… — бранился Бехтеев, — не утерпели!
— Она сама отвалилась, — сказал Репеёк про корку буханки с обломанным углом…
— Отвалилась да прямо тебе в рот…
— Дождались праздничка, — сказал Иван Сверчок, алчно поглядывая на хлеб, — по неделям хлеба не видим — свобода?
— Советская власть, а какая в ней сласть? За что боролись! — поддакнул Рыжий Чорт.
Бехтеев принялся резать хлеб, окуная широкий нож в ведро с водой: чтобы хлеб не приставал.
— Линь, раскладывай. Глаз у тебя верный…
Линь стал раскладывать куски на пайки, ровняя. Около самой доски улёгся пёс Балкан и, положивши голову на лапы, поводил носом, втягивая запах. Над доской сгрудились рабочие и тоже жадно вдыхали хлебный аромат…
— Скусней хлеба духов не бывает, — сказал Сверчок. — Ты что же это, Линь, на сколько порций разложил?