Белый ворон Одина
Шрифт:
— Точно, так и есть, — пробурчал Финн, вошедший в комнату и успевший услышать слова Квасира. — Сейчас какой-то бедняга бредет по тернистому пути в Нифльхель и проклинает монаха, ограбившего его могилу.
Судя по всему, Мартина это не слишком волновало. Он не считал зазорным разрыть могилу проклятого язычника и взять то, что понадобилось христианскому монаху. Тем не менее факт сам по себе примечательный. Он показывает, как низко пал Мартин. Сейчас никто бы не узнал в нищем побирушке того блестящего и щеголеватого священника, который некогда вел богословскую беседу с Иллуги Годи в парадном зале крепости Бирки.
— А как мальчишка? — спросил я.
— Обоссался
— Да нет, все как раз наоборот — это он спас мне жизнь, — признался я. — Ведь это Олав придумал хитрость с телегой.
Брови Финна в удивлении взлетели вверх. Побратим молчал, но ничего говорить и не требовалось. И без того было понятно, что я должен ощущать, задолжав Вороньей Кости вергельд за мою жизнь. А чувствовал я себя человеком, который проваливается в бездонную трясину. Рано или поздно этот маленький паршивец Олав взыщет с меня должок, да так, что мало не покажется. Впрочем, стоит ли убиваться заранее… Поживем — увидим.
— А другой труп? — поинтересовался я. — Ну, тот, с которым сражался Торкель?
Честно говоря, не знаю, зачем я спросил. Я же помнил, какое неприглядное зрелище представлял из себя противник Торкеля после того, как тот обработал его своим мечом. И вряд ли он стал выглядеть лучше после двенадцатичасового пребывания под снегом.
— С ним тоже все в порядке, Торговец, — ответил Финн. — Как был женским, так и остался.
При этих словах мы все посмотрели в угол — на спеленатый окаменелый сверток, который мы забрали с места боя. Труп, несомненно, принадлежал женщине. Меня дрожь пробрала, когда я вспомнил пронзительный крик, с которого началась вся заварушка. А потом — бесконечный снегопад и всадники, кружившие вокруг нас… И безумная ярость Торкеля, обрушившаяся на эту неизвестную.
Мы рассмотрели труп еще в степи. Стоило Оспаку очистить его лицо от налипшего снега, как Тин вздрогнул и прошептал:
— Ойор-пата.
После этого маленький булгарин замкнулся в себе и не вымолвил больше ни слова. Спасибо Абрахаму, высокому рыжеволосому хазарину, знакомому с языком своих соседей-степняков. Он объяснил нам, что слово это переводится со староскифского языка как «мужененавистницы».
Тело женщины было изрядно изрублено мечом Торкеля — похоже, он дал выход своей ненависти, замешенной на страхе. Но то, что осталось, позволяло сделать определенные выводы о личности погибшей. Прежде всего, женщина не являлась рабыней. Одежда ее была из дорогой ткани и к тому же с большим количеством золотых украшений. На безжизненно-белых щеках — синие татуировки, придававшие лицу суровое выражение. И, кроме них, старые побелевшие шрамы. Волосы женщины, заплетенные в косы, были скреплены сзади в хвост — именно так поступают воины перед началом сражения.
Она была достаточно молода, однако ни у кого бы не повернулся язык назвать ее хорошенькой. И вообще, как справедливо заметил Иона Асанес, рядом с такой женщиной как-то не хочется думать о любви. На шее у нее болтался огромный клык дикого вепря, и я особо не сомневался, что убила она зверя собственноручно. На ладонях у женщины обнаружились грубые мозоли. Большие пальцы окружали твердые окостеневшие наросты, на одном до сих пор сохранилось прижимное кольцо.
— Вот к чему приводят ежедневные занятия с мечом и степным луком, — заметил Финн. — Кроме того, посмотрите, какая она кривоногая. Большую часть жизни эта женщина ездила верхом. Как-то не верится, что этими самыми руками она варила суп или шлепала малолетних неслухов.
Ну, руки-то ладно, у нас
— Она что, из карликов? — спросил Гирт. — Интересно, и когда это подземные кузнецы успели превратиться в остроголовых баб, которые скачут по степи и сражаются не хуже мужчин?
Объяснения мы получили от Ионы Асанеса, хоть Абрахам и ворчал на него, что, мол, негоже говорить о таком. Якобы еврейское священное писание вообще запрещает поминать нечистых духов.
Тем не менее Асанес сказал:
— Геродот.
— Что-что? — заинтересовался Финн, оторвавшись от своего занятия (он пытался впрячь лошадь в перевернутую и вновь водруженную на колеса телегу).
— Не что, а кто, — поправил Иона. — Был такой греческий историк. Он писал о женщинах, которые жили во времена древних героев. Женщины-воины из скифского племени звались амазонкамии были очень похожи на эту незнакомку. Величайший в мире силач по имени Геракл сражался с ними и одержал победу. Правда, было это давно… Я прочел об этом в книге из Новгородского монастыря.
Тут все умолкли, пораженные тем фактом, что среди них, оказывается, есть человек, который не только держал в руках, но и читалкнигу. Многие увидели юного грека в совершенно новом свете.
— Они все еще живут, — вмешался в разговор Морут, маленький смуглый хазарин. — Женщины эти принадлежат к одному из яских племен.
— Как ты смеешь! — пророкотал бас Абрахама. — На само упоминание о них наложен херем.
— Что такое херем? — спросил простодушный Гирт.
— Ну, это своего рода приговор, — пояснил Морут. — Тебя объявляют недостойным последователем Торы.
Тора — это собрание священных саг иудеев и одновременно свод весьма строгих правил. Нарушение одного из запретов грозило Моруту исключением из числа евреев. Я достаточно насмотрелся в Бирке на людей их племени — и хазар, и радонитов, — чтобы понять: для еврея это самое страшное наказание.
Однако маленький хазарин не выглядел напуганным.
— Я охотник и следопыт, — сказал он, пожимая плечами. — У Абрахама другое положение. Он из касты воинов. Воины не могут перестать быть евреями. И требования к ним гораздо строже: они обязаны следовать всем заветам Торы и в детстве непременно должны пройти обрезание. Мне тоже его сделали в свое время… Но сейчас многое изменилось. Половина моей родни перебралась на юг и наверняка приняла мусульманство. Я тоже подумываю переселиться и заделаться мусульманином. Хотя… Их вера запрещает пить эль и зеленое вино — для меня это немалая жертва.
Финн тут же пустился в рассуждения о глупости религии, которая запрещает пить… не говоря уж о том, чтобы допустить нож к своему мужскому достоинству. Я не стал говорить, что далеко не все хазары являются иудеями. Воины и другие благородные касты — те, конечно, исповедуют иудейскую веру. Хотя позже я выяснил, что даже среди них бывают исключения. Многие из хазар, поступившие на службу в хирдВеликого Города, вынуждены были креститься и нисколько о том не жалели.
Правда, сам я не очень это понимал. Как можно отбросить веру и родных богов? Словно старый плащ, который решил заменить на новый…