Белый обелиск

Рэйда Линн

Этим утром Альк не завтракал - ну не считать же завтраком одну-единственную чашку кофе и прихваченный в столовой маковый рогалик, который он (дурак!) еще и не доел. Когда он ждал Аду у ее подъезда, было уже часа два, а может, три после полудня. Потом они шли через весь город, много целовались в скверах и безлюдных переулках, игнорируя промозглый ветер неодобрительные взгляды редко попадавшихся прохожих. Одним словом, завернуть в какую-нибудь ресторацию, как Альк планировал в начале, им так и не довелось. Потом квартира Перегудова, диван в гостиной, полутемный коридор... И вуаля. В том странном месте, куда его занесло (Альк пока не пришел к какому-нибудь выводу по поводу того, где именно он оказался),

было утро - пусть не слишком раннее, но утро. Но для Алька это не имело ни малейшего значения. Он чувствовал, что для него давно уже настало время ужина, обеда, завтрака и лэнча разом.

Вдоль широкой набережной, на которую он вышел после получаса бесцельных шатаний по чужому городу, то тут, то там виднелись низкие лотки с разнообразной снедью, при виде которой желудок Свиридова болезненно сжимался. Он старался не смотреть в ту сторону, но запахи каких-то местных пряностей, копченостей и свежей выпечки волнами накатывали на него, мешая думать о чем-то другом.

Свиридов успел пройти, вероятно, шагов сто, когда его впервые посетила мысль о том, что можно как бы невзначай приблизиться с какому-нибудь из прилавков и стянуть себе пирожок. Или еще какую-нибудь мелочь.

Как и всякий настоящий революционер, Альк презирал частную собственность. В теории. Так же, в теории, он привык с убежденность оправдывать всякое воровство тяжелым положением люмпен-пролетариата, ролью среды и воспитания, а главное - несправедливостью существующего строя. Но самому Альку до сих пор не приходилось брать чужого - только дрянной перочинный ножик в прогимназии, из-за которого его до тошноты стыдили дома, а потом заставили вернуть игрушку ее настоящему владельцу. Ну и еще пару раз они с друзьями промышляли на Лотошном рынке яблоки и сливы. Почти то же самое, что он намеревался сделать в настоящую минуту.

Пирожок - это практически не кража. Про такую ерунду даже неловко говорить "украл". Крестоостровские мальчишки в таких случаях употребляли эвфемизмы типа "слямзить". Или "свистнуть"... одним словом, "стырить". Каким бы нелепым и безрадостным не было положение Свиридова, он все-таки невольно улыбнулся от дурацкого воспоминания.

И окончательно решил, что обязательно добудет себе что-то на обед. А дальше - будь что будет.

Если бы он знал, что будет дальше, он бы, вероятно, не отнесся к делу так беспечно.

Ольгер не любил этот причал. То есть сама по себе пристань Святой Люсии могла быть довольно живописной, но смотреть на сбившихся в голодную и грязную толпу приговоренных к каторжным работам, что ни говорите - удовольствие весьма сомнительное. А этих приговоренных пригоняли сюда каждый день.

Когда ройт Ольгер осознал, что накануне, в день своего приезда, он не зашел в магистрат - узнать, не ожидает ли его еще одно письмо от брата, Хенрик скрепя сердце выбрался из дома. Было еще рано, и Ольгер рассчитывал вернуться прежде, чем на город упадет обычная для августа жара. Поэтому он выбрал самую короткую дорогу к магистрату, рассудив, что обойдет причал Святой Люсии стороной, и постарается не замечать закованное в кандалы ворье и остальную шваль. Сказать по правде, еще лучше было бы идти мимо причала, зажав нос, чтобы не ощущать дурного запаха от нескольких десятков скученных, немытых тел.

Но, разумеется, стоило Хенрику сказать себе, что он и не подумает смотреть на будущих галерников, как его взгляд помимо воли потянулся к их толпе. И сразу выделил из всех стоявших на причале юношу лет восемнадцати.

Взгляд парня выражал полнейшую растерянность. Мешковатая и грубая одежда на нем была в точности такой же, как на остальных приговоренных, но в остальном он разительно выделялся на общем фоне. Особенно странно смотрелась нетронутая загаром

кожа (это в середине августа!), и чистые, хоть и растрепанные волосы. Тут светловолосый парень в очередной раз споткнулся, наступив на какой-то камешек, и Ольгер окончательно решил, что босиком ходить он не привык. Хенрик подумал бы, что перед ним богатый сын какого-нибудь иноземца, прибывшего в метрополию совсем недавно, но резонно было бы предположить, что тогда его давно, сбиваясь с ног, искала бы его богатая родня. А прежде того - его никогда не отпустили бы бродить по улицам Лотара без сопровождения слуги. Прибрежный город отличался чем угодно - своей трехсотлетней гаванью, большим базаром, примечательной архитектурой, дикой смесью из обычаев и языков... но уж никак не безопасностью. Мальчишка, судя по всему, не очень понимал, что его ждет. Что было даже странно, потому что, когда тебя уже обрядили в серое, а на ноги набили кандалы, легко понять, что речь идет о каторге. Особенно когда вокруг тебя - такие вот небритые разбойничьи рожи.

Нет, будь этот недотепа с островов - он не вертел бы головой по сторонам с таким наивно-изумленным видом. Говоря по правде, выглядел юноша так, как будто он свалился с неба и еще не до конца привык к тому, что происходит на земле.

Ройт Ольгер был заинтригован. Он подозвал стражника, кинул ему монетку и спросил, кивнув на парня:

– Этого - за что?

Дозорный ответил, не сверяясь со своей табличкой - видно, необычный парень успел примелькаться и ему.

– За кражу, ройт. А также за рукоприкладство по отношению к блюстителю порядка.

Ольгер приподнял брови.

– И кого он... рукоприложил?

Стражник довольно ухмыльнулся.

– Это целая история. Решил он, значит, утащить лепешку у торговца выпечкой... По мне, чем воровать с такими неуклюжими руками, лучше уж повеситься. Только вообразите: схватил он одну лепешку, а другие - целая гора - падают с блюда прямо в грязь. Этот дурак, вместо того, чтобы бежать, вытаращил глаза, схватился за поднос - и что вы думаете?
– опрокинул сам лоток. Торговец, натурально, верещит, как резанный. Ну, подбегает стража, их десятник, Петер Доэрс, хватает парня за шиворот - а тот, не будь дурак, со всего маху бьет его по голове подносом. Петеру-то полагалось одевать в дозоре шлем, но сейчас уж очень жарко, почти вся дневная стража так и ходит с непокрытой головой. Доэрс тоже. Вот и получил по голове подносом. Звон стоял, как будто в медную кастрюлю черпаком колотят. В общем, у Петера - во-от такая шишка, а этому идиоту, вместо штрафа за мелкое воровство - три года на галерах.

– Поздравляю королевский флот с приобретением, - хладнокровно отозвался Хенрик.
– Судя по внешнему виду, за веслом он не протянет и двух месяцев.

Стражник принял слова Ольгера за шутку и с готовностью заухмылялся, покосившись на светловолосого парнишку. Тот таращил на шпиль ратуши дымчато-серые глаза, как будто в жизни не видал ничего интереснее облупленных от времени и непогоды стен Лотарского магистрата.

Юродивый какой-то, - мысленно вздохнул ройт Ольгер.

– Сколько за него назначено?
– осведомился он.

– Пятнадцать синклеров.

– Распорядитесь, чтобы принесли бумагу и чернила, - сказал ройт, подумав.
– Напишу расписку. Я надеюсь, ваш начальник не рассчитывает, что кто-нибудь носит при себе такую сумму серебром?..

– Вы это серьезно что ли, ройт?..
– от удивления дозорный даже позабыл о вежливости.
– Вы посмотрели бы сперва на его руки. Вот чесслово, этот парень ничего тяжелее ложки за всю свою жизнь не поднимал. Зачем он вам? Такой даже лопату на удержит.

– А зачем ему держать лопату?
– холодно осведомился ройт.
– Я что, похож на фермера?..