Белый маг
Шрифт:
— Почему ты так решил? — не понял я. — Ведь у нас, кажется, все получилось.
— Получилось, — не стал спорить Кушак.
— Ну?! — воскликнул я. — Так где же сейчас Марьица?!
Кушак снова виновато глянул на Настю, потом на воеводу, на меня, и уже после этого уставился куда-то в небо.
— Братец, ты меня пугаешь! — качая головой, сказал Добруня Васильевич. — Говори уж как есть, а потом и думать будет, что с этим делать.
Кушак стукнул себя кулаком в грудь.
— Здесь она, — признался он.
— Где? — не поняла Настя.
—
Сказав это, Кушак перекрестился.
Все в недоумении молчали. Настя медленно подошла к нему, взяла пальцами за обе щеки и покрутила ему голову туда-сюда, пристально глядя в глаза. Резко дунула на него. Кушак зажмурился, но вырываться не стал.
— Ты зачем ее в себя впустил? — спросила Настя строго.
Кушак слабо дернул плечами.
— Дык, не спрашивала она, — отозвался он. — Так сразу без предупреждения в голову и влезла.
Настя вдруг коротко шлепнула его пальцами по щеке и заглянула в самую глубину глаз, даже на цыпочки привстала.
— Эй! — позвала она. — Ты там? Ты зачем в жениха моего закралась?!
— Не твое дело! — ответил Кушак неожиданно тонким звонким голоском. Он не был совсем уж женским — все-таки голосовые связки богатыря имели для этого какие-то чисто физические ограничения, но было совершенно понятно, что фразу это сейчас произнес не он.
— Кого выбрала, в того и вошла, — продолжил Кушак все тем же голосом Марьицы-покойницы.
И немного подумав, добавил слегка капризным тоном:
— И не твое это дело, девка из чужого мира!
У Настя брови полезли на лоб, да так там и остались. Какое-то время она просто качала головой, не находя слов, а потом шумно выдохнула и махнула рукой.
— Вот стерва, — сказала она.
И поднесла свой маленький кулачок Кушаку к носу.
— Не вздумай с ней там любезничать, понял?
— Понял, — тут же кивнул Кушак.
— И когда до ветра пойдешь, то вниз не смотри, понял?
— Понял, — Кушак снова кивнул. — Не буду.
А потом вдруг противно захихикал. Он ничего не сказал, но при этом глянул на Настю столь ехидно, что стало совершенно ясно: Марьица при жизни своей не очень-то жаловала деревенских девок. И они, видимо, платили ей тем же самым.
Но делать было нечего — что случилось, то случилось. И если Марьица выбрала временным носителем своей души Кушака, то ему и следовало отправляться вместе с нами в Зеркальный храм.
Так и воевода рассудил, задумчиво почесывая шевелюру.
— Ну-у, коль уж так вышло… — сказал он, поглядывая на Кушака. — Коль уж Марьица-негодница сама тебя выбрала, то так тому и быть. Дорога тебе сейчас одна — на скалу Арабойра, к жрецам Зеркального храма. Тем более, что вовкулака Соломянского мы-таки угомонили, а уж в Лисьем Носе мы с Беляком пока как-нибудь и без тебя управимся… Вот только в дорогу собраться тебе нужно, да еды с собой прихватить. Ведь до Бусого
Пихнув Беляка локтем, я спросил у него шепотом, что это за Бусое Озеро такое, и почему нам нужно к нему идти. Пока Беляк раздумывал над ответом, воевода, услышавший меня, сам пояснил:
— Минуя Бусое Озеро в Зеркальный храм не добраться. Закрыты туда все проходы, кроме одного-единственного, и лежит он через большое озеро, которое мы называем Бусым. За его серый цвет, от погоды не зависящий. Страшно вам будет у озера того, но другого пути у вас нет.
Я повернул голову к Тихомиру, и он сразу же мне кивнул, подтверждая слова Добруни. И я тогда пожал плечами: что ж, озеро так озеро. Даже если оно бусое, то бишь серое. Уж не знаю, что там за проход такой имеется, но должно быть люди как-то им пользуются, раз он там есть.
А чем мы хуже других?
Вернув на место крышку гроба, мы вновь засыпали могилу землей. Кушаку в этот раз лопаты не дали, и он все это время стоял в сторонке рядом с Настей и с кислой миной наблюдал, как уменьшается куча земля рядом с могилой. В глазах его была видна тоска. Должно быть Марьице нелегко было видеть собственные похороны, проходящие к тому же во второй раз.
Прихлопав лопатой могильный холмик, Беляк водрузил на прежнее место крест, и мы постояли недолго в молчании, отдавая дань памяти умершей. По лицу Кушака катились крупные слезы, а плечи его мелко вздрагивали. Настя сначала ласково погладила его по могучей груди, потом, видимо, сообразила, что это и не его слезы вовсе, а Марьицы, и с силой саданула ему кулаком в бок.
— Чего ты? — всхлипнув, сказал Кушак. — Жалко ведь девку.
— Эта девка стала шмыгой и пожирала людей в Соломянке, — напомнила ему Настя. — И ты нарочно пришел, чтобы убить ее. Или забыл уже?!
Кушак кулаком утер следы на щеках.
— Помню я… Но все равно жалко! Не виновата ж она…
Уже и не понятно было, кому принадлежали эти слова — то ли Кушаку, то ли самой Марьице.
— Всё, по коням! — прервал их воевода. — Пора в путь, подзадержались мы здеся малость.
И первым направился к месту, где мы оставили своих лошадей. Но сразу возвращаться в Лисий Нос не стали, сначала свернули в Соломянку. У дома старосты, на крыше которого торчал мужичок с топором и латал проломленную шмыгой крышу, мы остановились, а Беляк громко и протяжно свистнул, созывая народ.
Вскоре на свист потянулись местные жители. Кое-кого я узнал — видел в амбаре в Лисьем Носу. Но большинство же были мне незнакомы.
Дождавшись, когда они обступят нас толпой со всех сторон, воевода громогласно объявил, что отныне с вовкулаком в Соломянке покончено. Ни на седмицу и никогда более не явится он сюда и никого не потревожит.
— А где же труп его? — поинтересовался Игнат — тот самый мужик, которого мы повстречали вчера по дороге.
Он стоял подле воеводы вместе с братом своим Малютой и смотрел на Добруню с большой надеждой.