Белый камень
Шрифт:
Под воздействием алкоголя ирония превратилась в фарс. Дело было в жестикуляции, сопровождавшей рассказ. Монах, играя роль ловкого адвоката, возмущенного тем, что подвергается сомнению версия, которую невозможно доказать, гримасничал и смешно размахивал руками.
Помолчав, брат Бенедикт продолжил, весьма довольный тем, что заставил улыбнуться своего юного собрата.
— Нет, правда, почему бы и нет? Почему в монастыре не мог появиться двойник? К тому же, как мы знаем, в то время братья не снимали капюшонов даже в трапезной! Это обстоятельство упрощало его задачу. О воскресных «отпусках» и речи не было, все соблюдали обет молчания. Таким образом, самозванец почти не рисковал выдать себя голосом. Так чем же, друг мой, вам не нравится моя блестящая теория?
Он явно
— Тогда скажите мне, откуда брату Димитриусу стало известно про 1223 год?
Брат Бенедикт глубоко вдохнул и облизнулся.
— Я вижу две возможные версии. Первая: брат Амори номер один к концу своего правления немного устал, я хочу сказать — потерял бдительность, и нечаянно выдал дату своего прибытия в монастырь.
— Подождите-ка! — прервал его юноша. — Узнав ее, отец Димитриус был бы весьма удивлен тем, что не нашел упоминания об этом в «Хрониках» отца де Карлюса. Несмотря на то что монахи почти не общались между собой, он не мог не знать, что его настоятель поступил в монастырь гораздо раньше 1223 года, потому что его имя уже упоминалось в списках за 1213 год. Он обязательно обратил бы внимание на это расхождение!
Бенжамен удивился, как до сих пор не заметил столь очевидной вещи. В самом деле, отцу Димитриусу совершенно точно было известно, что отец Амори стал монахом в 1223 году, а в «Хрониках» отца де Карлюса черным по белому было написано, что брат Амори уже жил в монастыре десятью годами раньше. Почему, черт возьми, отец Димитриус не обратил внимания на это несоответствие?
Брат Бенедикт насмешливо улыбнулся:
— Да потому, что не имел доступа к «Хроникам» отца де Карлюса! Друг мой, я нисколько не сомневаюсь в том, что вы досконально изучили наш теперешний устав, однако с тринадцатого века он сильно изменился, хотя со стороны и кажется, что все осталось по-прежнему. Вы у нас недавно, и я не имею права ставить вам в упрек незнание нравов и обычаев братии в те времена. В интересующий нас период «Хроники» настоятеля становились общим достоянием не сразу после смерти последнего, а только спустя сто лет. Это все меняет. Отец Димитриус не мог видеть знаменитый список 1213 года и обнаружить несоответствие.
Бенжамен кивнул, но сдаваться так сразу не собирался:
— Оставим «Хроники». Скажите-ка лучше, разве рядом с отцом Димитриусом не оставалось ни одного свидетеля правления де Карлюса?
— Понимаю, куда вы клоните. — Брат Бенедикт отпил из бокала и продолжил: — Чтобы быть точным, когда отец Димитриус взял в 1264 году в свои руки бразды правления, в живых оставалось еще двое монахов — современников отца де Карлюса. Старикам наверняка было известно, что брат Амори поселился в монастыре не в 1223 году, а гораздо раньше. Именно поэтому, чтобы принять мою версию, необходимо предположить, что отец Димитриус ни разу не упоминал в своих разговорах с ними о том, когда отец Амори появился в обители. Если бы он это сделал, эти двое обязательно указали бы на ошибку, на то, что в тот год новичков в монастыре не было. Это, как минимум, вызвало бы множество вопросов или даже целое расследование, следы которого мы неизбежно обнаружили бы сегодня. Не скрою, я довольно долго полагал, что, возможно, отец Димитриус никогда ни с кем не делился полученными сведениями. Поверить в это трудно, но я не хочу исключать и эту гипотезу. Сегодня мы и представить себе не можем, какое безмолвие царило в то время в обители. Когда я говорил, что оно было почти абсолютным, я не преувеличивал. Чтобы вы поняли, что это была за жизнь, я попрошу вас как-нибудь прочесть свидетельство одного из монахов, проживавшего здесь в конце XIV века. Это один из редких глубоко личных текстов, нам известных, в котором затрагивается тема молчания, при этом он записан спустя лет сто после интересующих нас событий. В своих записях этот добрый малый просит милости у Всевышнего за то, что грубо нарушил обет молчания. И
Живо представив себе эту сцену, брат Бенедикт рассмеялся, может быть, не совсем искренне, зато громко. Испуганный послушник вынужден был призвать своего старшего товарища к порядку, строго на него шикнув.
Брат Бенедикт замер, рефлекторно втянув голову в плечи, как ребенок, который, сделав глупость, хочет казаться меньше. Сообщники, озабоченно глядя на дверь, затаив дыхание, прислушались к звукам, доносившимся из коридора.
Но все было как будто бы тихо.
Когда выяснилось, что последствий не будет, большой монах продолжил свои рассуждения, демонстративно понизив голос:
— Да, вот еще что. Для нас эта дата имеет большое значение, я бы даже сказал, она нас преследует, потому что мы стремимся проникнуть в тайну. Но что она значила для отца Димитриуса? Абсолютно ничего! У него не было причин подвергать ее сомнению, для него это просто информация, не представляющая большого интереса. Так зачем же ему поднимать эту тему в редких разговорах с братией?
Бенжамен поморщился. Доводы брата Бенедикта не смогли окончательно рассеять его сомнения. Но тот и не настаивал:
— Если мой первый ответ на ваш вопрос не рассеял ваше недоумение, я могу, как уже обещал, дать вам еще один.
Верный своим привычкам, большой монах сделал паузу, ставшую почти ритуальной.
15
— А что мешает нам предположить, что отец Димитриус был в курсе того, что произошла подмена? Как всякий назначенный преемник, он принимал последнюю исповедь отца Амори. Мучимый угрызениями совести, последний мог признаться в том, что узурпировал чужое место, взяв с преемника обещание никому об этом не рассказывать. Кто знает? Из сочувствия, из преданности или от страха отец Димитриус мог стать последним хранителем тайны. Хранителем, совершившим одну-единственную ошибку: несколько лет спустя он записал эту вызывающую подозрения дату. Да, его почерк почти невозможно разобрать, но я же смог!
— Если я правильно понял, — прервал старшего Бенжамен, — после версии об Амори-маразматике вы пытаетесь всучить мне версию о Димитриусе-недотепе!
Брат Бенедикт широко улыбнулся, нимало не обидевшись на это нахальное замечание.
— Не спешите, друг мой! Ведь я не исключаю, что он совершил эту ошибку нарочно… Он единственный, кому была известна истина, только он мог судить, насколько она опасна. Может быть, она была вредоносной только для своего времени? Что мы можем знать об этом? Кто вам сказал, что он не дал нам этот знак вполне сознательно, дабы его отдаленные преемники могли наконец предать гласности события тех лет, не рискуя пострадать? Или наоборот! Может быть, тайна эта была слишком тяжела для хранителя? Поставим себя на его место. Молчание делает его сообщником, его медленно пожирает чувство вины… А если он хотел таким образом облегчить свою совесть? Может быть, оставил приоткрытой дверь для того, чтобы однажды все узнали, что он не одобрял ужасные деяния предшественников?
Ответа брат Бенедикт не ждал. Монах просто хотел объяснить молчание Димитриуса. Он хотел дать послушнику понять, что до тех пор, пока остаются вопросы, сомнения никуда не исчезнут, он стремился отмести все побочные версии, чтобы не разбрасываться и не терять зря время.
— Видите, все возможно. Все. Может быть, мои рассуждения вас не убедили, однако, признайте, они не лишены оснований.
До сих пор брат Бенедикт забавлялся, изо всех сил защищая версию о ловком двойнике, но тут его тон разительно изменился. В нем зазвучало нетерпение. Казалось, он ждал от собеседника гораздо более неудобных вопросов. Для него они были столь очевидны, что он чуть было не задал их себе сам, однако не успел.