Белый камень

Николе Жиль

— Не говорите так, мой мальчик! Предать можно только того, кто тебе доверяет, а между нами доверие еще не успело возникнуть.

— Я вам солгал.

— О Господи! Ну так что же? Вы хоть думали о том, насколько велика ваша ложь и какой вред она мне принесла?

Бенжамен не нашел, что ответить.

— Вот видите, ваш так называемый обман и все его последствия пока касаются только вас.

— Почему вы говорите «пока»? — спросил Бенжамен, немного помолчав.

Брат Рене пристально посмотрел юноше в глаза своим лихорадочно возбужденным взглядом:

— Зло таится не в поисках истины, а в том, как эту истину используют, когда находят…

Итак, он все знал.

Молодой человек не понимал, каким образом, но старику все было известно. Брат Рене продолжал, оставив недомолвки:

—

Мне сказали, что вы часто беседуете с братом Бенедиктом. Вы молоды, и я уверен: ему удалось убедить вас принять участие в поисках разгадки тайны отца де Карлюса. Не хочу знать, что вы думаете обо всей этой пугающей истории, потому что не хочу вынуждать вас снова лгать мне. — Улыбнулся и добавил: — Возможно, я не верю тому, что вы говорили в воскресенье, хотя всех остальных вам удалось убедить… Имейте это в виду. Впрочем, не стану упрекать вас за то, что вы пытаетесь разгадать эту загадку. Я сам давно этим увлечен. Я только прошу вас быть очень осторожным. Прежде всего следует опасаться самого себя, потому что вы не знаете, каким человеком станете, когда вам откроется истина. Окажетесь ли вы достаточно сильным, чтобы не использовать ее для того, чтобы нарушить покой и уничтожить веру людей, которые не смогут вынести ее бремени и предпочли бы ничего не знать? А если истина разочарует вас? Что, если ваши фантастические предположения не подтвердятся? Не появится ли у вас соблазна придать ей то значение, которого она никогда не имела? Истина — опасное оружие, и все зависит от того, в чьих она руках. Никогда не забывайте, что она может служить как добру, так и злу. Поэтому надо всегда быть очень осторожным с самим собой и, конечно, с другими. — Тут больной запнулся и смолк. — Вы, конечно, знаете, — продолжил он уже менее уверенно, — о моих сложных отношениях с братом Бенедиктом. Возможно, мое мнение о нем ошибочно, но я так и не решился довериться ему. На это есть причина. С самого его вступления в орден я пытался понять, что могло привести в наш монастырь такого человека, как он. Но, несмотря на все усилия, мне это так и не удалось. Постепенно при существующем здесь дефиците общения между нами возникло глубокое непонимание. Не поймите меня превратно: брат Бенедикт, возможно, самый подходящий человек, тот, кто сможет отыскать истину и распорядиться ею наилучшим образом. Но я не был в этом уверен и хочу, чтобы вы это знали. — Он потрепал молодого человека по щеке и, по-отечески ему улыбнувшись, устало закончил: — Вот так-то, мой юный друг. Возвращайтесь теперь к вашим обязанностям, мне кажется, работы у вас предостаточно.

Бенжамен встал и вышел из кельи. Он был взволнован, но в то же время спокоен. Он знал, что навсегда запомнит те несколько минут, что он провел у постели брата Рене.

И еще он знал, что обязательно вернется сюда.

12

Всю неделю Бенжамен усердно молился, пытаясь уйти от мучивших его вопросов. Несмотря на все свои старания, он не мог избежать взглядов брата Бенедикта, преследовавших его и в церкви, и в трапезной. Любопытно, что в этих взглядах не было ни вопроса, ни даже признаков нетерпения. Именно это и было самым невыносимым. В воскресенье Бенжамену не хватило смелости появиться в комнате отдыха, он предпочел в одиночестве побродить по саду.

Проходя под высоким сводом ворот, выходивших на главную аллею, послушник обратил внимание на располагавшуюся по правую руку от него маленькую замурованную дверь, которая прежде вела в приемную, превратившуюся со временем в комнату отдыха. Открытие его позабавило. Как меняются нравы и люди. Они то готовы открыть миру свой тихий мирок, то «любезно» закрывают все двери.

Аллея была короткой, а закрытая решетка всегда навевала легкую грусть. Бенжамен свернул налево, в огромный огород, который еще не успел изучить. Огород был одной из достопримечательностей монастыря. Им занималось четверо монахов.

Миновав высокую зеленую изгородь, Бенжамен заметил в глубине одного из братьев-садовников, занятого прополкой клочка земли, оставленного под пар. Должно быть, это был брат Тристан, молодой монах, принявший сан всего несколько недель назад. Бенжамен знал, что он молчалив и немного пуглив. Настоятель как-то упоминал,

что юноша — сирота и что у него было трудное детство. Настоятель даже употребил выражение «драматичное». В начале своего пребывания в монастыре Бенжамен тянулся к нему как к сверстнику, но, поскольку тот никогда не появлялся в комнате отдыха, отношения ограничивались ежедневным безмолвным приветствием. Этим утром они уже встречались, и брат Тристан, мельком взглянув на посетителя, продолжил заниматься своим делом.

Бенжамен долго бродил вдоль разделенных натянутыми веревками грядок. Он не очень хорошо разбирался в ботанике, но некоторые растения все-таки смог определить: аккуратно подвязанная помидорная рассада, ряды разнообразного салата, морковная ботва, бутоны кабачков. Грядки справа были отданы пышно разросшемуся шпинату, едва проклюнувшейся фасоли и капусте. Чуть дальше, в сторонке, росли тыквы и поздняя спаржа, прямые воинственные стебли которой, казалось, готовы были стройными рядами самостоятельно покинуть огород. Иногда между узкими зелеными полосами мелькали ленточки голой, старательно обработанной земли, ожидающей, когда в нее упадут новые семена. Семена баклажанов или артишоков скорее всего, подумал Бенжамен.

Молодой человек двинулся дальше, добрался до зарослей малины и кустов смородины, росших вдоль зеленой изгороди, ограничивающей огород с юга. За ними расстилался ковер из клубники, ожидавшей более теплых дней, чтобы расцвести. Потом, миновав делянку, отведенную под ароматические травы, он подошел к маленькому сарайчику для садового инвентаря и достиг наконец порога хранилища продовольственных запасов.

Погода была великолепная. Выйдя из огорода, послушник обошел монастырь с северо-востока и повернул направо, к старому хлеву. Длинное сооружение из тех, что были построены в момент основания монастыря, выглядело так, как и должно выглядеть здание после восьмисот лет честного и благородного труда. В нем до сих пор проживали четыре коровы, два поросенка, несколько овец, множество кроликов и кур. Заботился обо всей этой живности брат Жиль. Судя по всему, он тоже не пожелал присоединиться к остальной братии, потому что, проходя мимо, Бенжамен слышал скрип колес его тачки и бренчание ведер.

Потом юноша двинулся напрямик через поле к самой границе монастырских владений, чтобы оттянуть момент возвращения. Он и не представлял, что угодья так обширны. По пути он думал о том, что сказал ему брат Рене. Знал ли он, каким человеком станет, если удача и настойчивость помогут-таки ему добраться до неприемлемой истины?

Ответа на этот вопрос он не знал, но ему стало ясно, что если он подавит естественную любознательность того человека, которым он был сейчас, то никогда не сможет обрести душевный покой. Он никогда не сможет полностью отдаться служению Господу и преуспеть на избранном им пути монашества.

Значило ли это, что придется покинуть монастырь?

Только задав себе этот последний вопрос, Бенжамен наконец осознал, какова его судьба. Перспектива оказаться в одиночестве там, снаружи, не имея возможности продолжить поиски, показалась ему невыносимой.

Когда пришло время идти к вечерне, решение было принято. Он знал слишком много для того, чтобы просто так отступиться. И теперь, впервые за всю прошедшую неделю, не старался избежать взгляда брата Бенедикта.

Более того, он его искал.

Стоя в углу, большой монах, прятавший лицо под широким капюшоном, понял, что больше не один. Вечер Бенжамен решил посвятить решению стоявшей перед ними задачи. Рассуждения он начал с того самого места, на котором остановился две недели назад. Но все очень запуталось. Правильные вопросы, от которых нельзя было отмахнуться тогда, теперь не приходили в голову. В полночь послушник наконец решился: осторожно приподняв защелку на замке своей кельи, он выглянул в коридор.

Никого.

Дверь Бенжамен закрывать не стал — слишком много шума — и босиком устремился в темноту. Для того, кто хотел остаться незамеченным, путь от его кельи до кельи брата Бенедикта мог показаться трудным, если не сказать рискованным. Бенжамен жил в западной части монастыря, в пристройке XIX века, самой неудачной из всех с архитектурной точки зрения и расположенной дальше всех от основного здания.