Белый какаду
Шрифт:
Глава 12
Казалось, из всех обитателей отеля одна миссис Бинг была зрительницей, а все мы были актерами. Что касается меня, я был встревожен вдвойне: и за себя, и за Сю. Лорн был хладнокровен, каким и должен быть профессиональный детектив. Ловсхайм чего-то боялся, и это было написано на его лице. Однако я чувствовал, что эти два убийства были для него событиями второстепенного значения. Священник как будто бесцельно проводил свое время и напоминал мне большой вопросительный знак. Я считал его очень подозрительным. Вряд ли он действительно был
Как я сказал, миссис Бинг была единственным человеком, который мог оставаться в роли наблюдателя. Это чувствовалось по ее лицу, хотя оно и было бледное. Но она храбрилась и не хотела показать, что тяжело переживает происходившее. Она не слабее нас ощутила страх перед невидимой рукой, опускавшейся то на одну, то на другую жертву.
Как позже нам стало известно, в этом деле существовал отвратительный порядок и система. По мере необходимости препятствия устранялись одно за другим. И если кто-либо становился помехой, его ликвидировали. Это делалось молниеносно, безжалостно, без предупреждений и, как я теперь убедился, без малейших угрызений совести.
Это все было частью глубоко продуманной программы, ведущей к выполнению намеченной цели. В то время мы чувствовали это инстинктивно. Позже мы узнали об этом в реальности.
Слова миссис Бинг так взволновали меня, что на несколько мгновений я лишился дара речи.
– Но не могли ли вы ошибиться?
– Я не ошиблась, – твердо сказала она. – Я расскажу вам, как это было. Полиции я не сказала и не скажу, потому что эта девушка вызывает у меня симпатию. Но вот что произошло. Вам известно, где находится моя комната?
– Она на втором этаже, не так ли? Она кивнула головой.
– Это комната № 11, она расположена вблизи холла, в коридоре южного крыла. Вы проходите мимо нее каждый раз, когда идете к себе. Ну, так вот, почти напротив моей комнаты находится распределительный щит. Его можно не заметить, если не искать специально, так как с виду он похож на небольшой шкафчик. В ту ночь, когда на площадке был убит человек, я плохо спала. Ветер выл и шумел, а оконные рамы так стучали, что я не могла спокойно отдыхать. Во время непродолжительного затишья я услышала какой-то шум, и, казалось, он исходил из холла. Вы знаете, что здесь, в отеле, очень тихо и шум в холле около полуночи – необычное явление. Из любопытства я встала, подошла к двери и немного ее приоткрыла. В холле тускло горел свет, и эта девушка стояла у распределительного щита. Дверца шкафчика была открыта, и ее рука лежала на рубильнике, выключающем энергию во всем отеле. И в этот момент она потянула рубильник, и свет был выключен. Я снова легла в постель, но через полчаса полиция стащила меня с кровати из-за убийства.
– Но... вы уверены, что это мисс Телли? Может быть, это была мадам Ловсхайм?
– У меня хорошие глаза, мистер Сандин. Это была Сю Телли.
– Но свет был тусклый.
– Послушайте, –
Она поглядела на девушку, стоявшую у входа, затем снова взглянула на меня и презрительно сказала:
– Вы воображаете, что я могла бы спутать стриженые волосы такого цвета с огромной рыжей шевелюрой мадам Греты?
– Нет, я этого не думал. Однако я неуверенно спросил:
– Что на ней было надето?
– Какая-то черная накидка. Кроме того, она гораздо стройнее, чем мадам Ловсхайм, у нее изящная фигура. А это связано с происхождением. Кто угодно может иметь розовые щеки и красивые глаза, но, чтобы обладать изящной фигурой, нужно происхождение, – прибавила она хриплым голосом. – Кажется, сегодня опять будет плохой день: пасмурно и сильный ветер.
Она с недовольным видом отошла, так как Сю направилась к нам.
Перед ленчем Сю и я совершили небольшую прогулку. По предложению Сю, мы пытались забыть все ужасы, окружавшие нас в отеле, и она притворялась, будто не замечает двух фигур в голубых формах, следовавших за нами. Эта прогулка вдоль старых улиц, замощенных булыжником, и по мосту, откуда мы смотрели на мутную воду и холодное серое небо, была для нас необычной. Сю пела по-французски «На мосту Авиньона» и «Маленькое сердце моей подружки». У нее было чистое сопрано, которое нельзя всерьез назвать голосом, однако оно было веселое, мягкое и приятное для слуха.
Мы немного поболтали, и Сю спросила меня, чем я занимался и где бывал. Мы поговорили о мексиканских рабочих и их неизменной поговорке, что означала пустое обещание, вроде «завтра, завтра, только не сегодня», о цыплятах «гамбо» в Новом Орлеане и о пастбищах Техаса. Все это, казалось, осталось где-то далеко, в другом мире.
– Вы любите наш Запад, не правда ли? – спросила она. И я сказал, что люблю, но прибавил, что со временем он изменился.
Затем наш разговор перешел к храмам Бирмы, низким и сверкающим золотом, к холодным ночным ветрам пустыни и, наконец, к Москве. Она сказала:
– Какую необычную жизнь приходится вести инженеру. Она должна быть интересной и полной приключений.
– Сначала я тоже так думал. Но теперь я знаю, что в этой жизни много однообразия и трудностей. Даже перемены не всегда бывают приятны. И порой с тоской начинаешь мечтать о размеренной жизни, о круге знакомых и друзей, о своем доме. Инженеру не хватает этого, если ему не удается устроиться работать в крупных городах, а это довольно трудно. Я всегда работал в отдаленных краях с зачатками цивилизации. Только неженатому все это нипочем. Инженеру не следует жениться.
– А почему? – спросила Сю.
– Нельзя, если он будет странствовать и не сможет иметь своего дома. Для женщины это нелегкая жизнь. У нее нет ни дома, ни детей. А если у нее есть дети, их приходится отсылать куда-то далеко в школу. Приходится жить во всяких диких местах, в лагерях, палатках, отвратительных маленьких отелях, поэтому нет ни семьи, ни друзей, ни музыки, ни театров. Только мужественная женщина может приспособиться к примитивному образу жизни, Но такая жизнь истощит ее мужество.