Белый ферзь
Шрифт:
Лешакова-Красилина-Мыльникова опять подмигнула, на сей раз мужу, и… смолчала.
Аура возникла тягостная, гнетущая. Не продохнуть.
Впрочем, «не продохнуть» — по причине жадных и частых затяжек. Галина оставила в покое полууничтоженный банан и принялась уничтожать сигарету за сигаретой.
«Мальборо», возможно, и «лайт», но Колчин не любил никотинного дыма, никакого.
«Она же недавно была! Здесь…»
Полуторная тахта, торшер, телевизор, аудиоплейер, троица кресло-стульев, стол-раскладушка. Всё. Да! Еще из стены, прямо над изголовьем полуторной тахты, торчал
«Она же недавно была! Здесь…»
— В Москве я ее не нашел… — между прочим пробросил Колчин и очертил временные рамки: —…после Токио.
— Как это?! — с уловимой фальшивинкой воскликнула Галина Андреевна, «старший друг».
— В Москве ее нет.
— Она из Петербурга вернулась? — с той же, такой же фальшивинкой заинтересовался Вика Мыльников.
— Я в Токио был. А в Москве ее нет… — ровно произнес Колчин. Та самая ровность тона, в которой ни просьбы, ни упрека, ни страха. Пусть сами, сами!..
Они — сами. Фальшивинка объяснима и понятна: ощущение вины, когда тебя еще никто ни в чем не обвиняет (ЕЩЕ!), но по сути-то… Приезжала гостья, гостила здесь, сами ее проводили на вокзал, а она — не приехала!
— Гал! Ты ее провожала?
— Когда?
— Когда она уезжала.
— Смотря куда.
— Что значит: смотря куда?! На вокзал!
— Я ее до метро проводила. До «Пионерской». Со мной же Юл был. Меня же с ним не пустят!
— Но она на поезд поехала?
— Ой, слушай, откуда я знаю! Что ты меня спрашиваешь?! Она передо мной не отчитывалась. У нее тут дела, помимо меня. Мы попрощались и… всё.
— Что значит: всё?! Она же твоя подруга!
— Да, подруга! А дальше?!
— Я тебя спрашиваю: а дальше?
— Ой, отстань! Откуда мне помнить! Да ничего с ней не могло случиться!
— Тебе напомнить, что может случиться с одинокой женщиной в Питере поздним вечером?
— Вот эту тему, пожалуйста, оставь! Я тебя ни о чем не просила, если хочешь знать! Я тебя только об одном просила: никогда мне не напоминать! — Тик у Мыльниковой еще участился, она привычно держала щеку ладонью. Жест получился не профилактическим-бесстрастным, а наоборот, «мамочки-мамочки-мамочки! страсти какие!».
— Ночевала она у тебя?
— А где же еще?
— Это не ответ.
— Допрос? У меня!
— А какого числа уезжала?
— А я помню?
— Предположительно — двадцатого. Девятнадцатого… — вставил реплику Колчин. Он вернулся из Токио двадцать первого. Инна должна была где-то тогда же поспеть.
Колчин как бы самоустранился от участия в семейном диалоге, безучастно разглядывая образчики «дурилок» на стеллаже, но пристально следил за развитием разговора.
Самой замысловатой «дурилкой» из всех находящихся в комнате была Лешакова-Красилина-Мыльникова.
А третий лишний напирал, тем самым демонстрируя сэнсею, кто в доме хозяин (это — раз!), кто готов приложить максимум усилий, дабы чем-то быть полезным сэнсею (это — два!), кто имеет реальную возможность прояснить туманность, использовав свое влияние в известных кругах (это — три!).
Тут-то бывший мент Мыльников, ныне глава охранной структуры, и совершил краткий обзор состояния дел в известных кругах: кто бы мог из ныне действующих «авторитетов» обеспечить нужной информацией?
Кто-кто! Только пальцем в грудь себя не ткнул.
Теперь сие дело ЕГО чести — найти концы даже в воде! И блеф исключается.
(А то вот клиент заказывает отыскать пропажу, и ему с каменным лицом обещают: всех на ноги поставим! После чего откровенно бездельничают, но по прошествии срока являются, утирая пот со лба: всех на ноги поставили, но… а с тебя, родной, причитается, понимаешь ли.)
Вика, пожалуй, поставит на ноги и своих, и… смежников. Тем более после того, как «назвался груздем» перед сэнсеем. И, разумеется, без каких-либо взаиморасчетов. О, Колчин, о! Большая честь — оказаться полезным!..
А с этой… с женой… он, Мыльников, еще поговорит. Без свидетелей. Позже.
— Шел бы ты… гулять! — Лешакова-Красилина-Мыльникова пробалансировала на грани просьбы и оскорбления. — Юлик обделается. Уже десять, а тебе скоро уходить. А ему давно пора. Или МНЕ самой?.. — в том смысле, что негоже лилиям прясть, равно как и одиноким женщинам бродить по слякотным лужайкам в темноте, даже имея на поводке годовалого телятю-дога. — О! Заодно и подарок обновим!
Вика Мыльников запнулся, будто дали ему проглотить гранату и предупредили: зубы крепче, сожми, сейчас ка-ак рванет!
Невыгодно при сэнсее начинать семейную свару — что сэнсей подумает о мужчине-главе?!
Невыгодно при сэнсее отправлять в ночь-декабрь жену, учитывая только-только проявленное небезразличие к судьбе канувшей жены сэнсея, — непоследовательно как-то…
Малолетний Юл, поймав ухом знакомое-манящее «гулять», взбесился от щенячей радости, запрыгал на грудь, завертелся юлой (где у меня башка, где хвост!): «Гулять! Гулять!»
Неспроста хозяйка выделила слово «гулять!» повышением тона, неспроста!
— Мы еще вернемся к теме, Юрий Дмитриевич! — посулил Вика, пристегивая Юла к обновке. — Я ненадолго!
Колчин показал мимикой: «Как угодно!»
— Вернемся, вернемся!
Дверь захлопнулась.
Подъезд оглушился собачьими воплями.
С улицы ответили восторженным гавканьем-тенором.
— Это — Трояша. Пудель. С пятого этажа. Они дружат! — сообщила Галина, будто одна-единственная проблема осталась нерешенной: Трояша или не Трояша, дружат или не дружат. Иных проблем как-то и нет больше.