Белые лодьи
Шрифт:
— Я дарую вам жизнь!
Зрители на трибунах, уже уставшие от вида крови, завыли в восторге:
— Да здравствует император!
А он поскакал в сторону застывших легионов, когорт и манипул, осадил коня возле Варды, легкий, стремительный по сравнению с парадным дядей, и обратился к солдатам:
— Теперь общий строй войска с форума поведу я, ваш император…
— Ура! Ура! Ура! Ура! — раздалось с четырех сторон.
…Вечером на торжественном ужине в Триклине 19 акувитов василевс объявил свою волю — 40-тысячную армию, направляющуюся к Каппадокии, возглавит он сам. Варда от злости чуть не подавился рыбной костью… Поход был назначен
А уличи с полянами соседи, и о дружеской воли Византии им, конечно, сразу станет известно… Владельцам же хеландий было строго наказано — к славянам на всем пути следования и в их землях питать самые добрые чувства.
Дубыня видел, с каким задумчивым видом бродил Доброслав по улицам Херсонеса. Рядом с ним понуро плелся Бук, будто разделяя настроение хозяина. Друг не выдержал и сказал Клуду:
— Послушай, не мучь себя… Давай возьмем у Андромеда лошадей и поскачем к ней. A-а? И пса пожалей… Он, бедный, то на корабле, то в городе, а ему хочется побегать по степи да горам…
— Благодарю тебя, Дубыня, за добрые слова, но ведь ты сам понимаешь, что это невозможно.
— А чего же мы тогда ждем?! Надо в Киев ехать. Уже три дня как сошли с палубы «Константина Пагоната».
— Да, надо. Ты прав. Завтра и тронемся.
Разговор этот происходил в таверне «Небесная синева», где они остановились. Карлик Андромед со своим могучим слугой еще с утра уехал на свой виноградник, чтобы пополнить запасы вина. Можно было тронуться в путь даже сегодня, но в отсутствие хозяина таверны, с которым они договорились насчет лошадей, ясное дело, ничего не выйдет.
— Что ж, завтра так завтра, — энергично сказал Дубыня и проблему свободного времени тоже решил энергично. — Пойду в лупанар к Асафу… Может, вместе?..
— Иди, брат, один, только не оставайся до утра… Вечером будут дела.
— Хорошо. А ты своей богине поклонишься… Да?
— Проваливай, лупанарщик, — со смехом подтолкнул друга Доброслав.
Дубыня ушел, а Клуд поднялся к себе наверх, сел на спальное деревянное ложе и задумался. Да, путь до Киева предстоит нелегкий. Столкнувшись с уграми по пути в Хазарию, он понимал, что преодолеть их земли непросто будет, А там — печенеги, а там…
«Да мало ли что — там! Конечно, души наших близких жаждут увидеть и мою рядом с ними… Но это успеется! Пока на земле интересно… Вон какие события грядут! — думал Доброслав, но тоска по Аристее-Насте снова сжала сердце. — Лучше б в другой таверне остановиться… Все тут о ней напоминает. Пойду-ка я на пристань».
— Бук, за мной!
Как же удивился Доброслав, когда на рейде рядом с «Константином Пагонатом» обнаружил три купеческие хеландии! Проходящего мимо матроса он спросил, куда они плывут, и услышал в ответ:
— Вон те две — к Южному Бугу, третья — к Днестру. Торговать будут, — добавил моряк.
— Ну это понятно, — в тон ему сказал Клуд, а у самого в мозгу промелькнула мысль, словно росчерк молнии в небе: «Да ведь Южный Буг рядом с Днепром, и не надо ехать через земли угров и печенегов… Как мне известно, на Южном Буге живет славянское
Доброслав отправился на поиск купцов — владельцев хеландий. Без особого труда договорился с одним из них, потому что тот, памятуя об императорском наказе, быстро согласился взять русов на борт… И наутро Клуд, Дубыня и Бук снова плыли по Понту Эвксинскому, вечером другого дня они обогнули далеко выдающийся крымский берег и взяли прямой курс к устью Южного Буга, вошли в него и через три дня плавания вверх по реке покинули хеландию.
И это плавание позволило им узнать еще об одной важной новости: о том, что второго июня византийское войско тронется из Константинополя навстречу агарянам, нарушившим перемирие.
С планины на планину [143] , а потом по ковыльной степи и холмам, покрытым уже поредевшим лесом, и друзья наконец-то достигли Днепра… И тут-то с Клудом и случилась непонятная история.
Вечером он спустился к реке, чтобы наполнить водой котелок. Днепр величаво и затаенно катил свои могучие волны вниз, чтобы потом, на первом же перекате, расшибить их о многопудовые камни, а самому, скрутившись в великаньи жгуты, протиснуться меж лобастых преград и продолжить свой бег до следующего порога.
143
Планина — гора, покрытая лесом.
Уже смеркалось. На небе вспыхнули первые звезды, ветер, налетающий сбоку, шелестел густыми зарослями камыша в небольшом затоне, лохматил густые волосы на голове Доброслава. И вдруг какое-то знобкое беспокойство охватило все его существо, и он пожалел, что не взял с собой пса, оставив с Дубыней.
Беспокойство нарастало. Оно уже перешло в неопределенный страх; Доброслав быстро зачерпнул воды и стремглав выскочил на берег, но — что за диво? — лука и колчана со стрелами не обнаружил, хотя только что оставил их вон у того куста.
Значит, кто-то тут затаился?.. И можно ожидать удара острого железного наконечника под лопатку или спереди — под левый сосок. Но тихо. Все так же однотонно шелестит камыш и звезды с небесной высоты помигивают холодным светом. И впрямь зябко. Ветер проник под небрежно распахнутую рубаху. Клуд поежился. Смотрел по сторонам, но не уходил, какая-то сила удерживала его на месте. Еще не совсем стемнело, и Клуду удалось увидеть, что лук и колчан со стрелами висят на одном из сучьев дерева, росшего неподалеку, на отшибе от других.
Он подошел к нему, подпрыгнул и ловко вскарабкался наверх. Уселся верхом на сук и всмотрелся в густую крону над головой в надежде узреть или берегиню, или мохнатого куда, которые вздумали поиграть с ним… Но крона была чиста, и страх снова пронзил сердце Доброслава.
Он перевел взгляд вдаль и ужаснулся: по высокому берегу навстречу друг другу катились два огромных, выше деревьев, огненных шара. Когда они столкнулись, из их нутра посыпались искры, взметнувшиеся снопами к звездам… И тут Клуд потерял чувство бытия и времени, будто бы вместе с искрами тоже взметнулся к звездам и как бы сверху начал обозревать землю: ее реки, озера, леса, горы… Но так она, земля, не походила на ту, которую привык видеть в своих путешествиях Клуд, — зеленую и цветущую весною, а летом и осенью желтую от созревающих хлебных колосьев на полях смердов, красную от гроздьев рябины, пламенеющих даже тогда, когда выпадает белый-белый снег…