Белые лодьи
Шрифт:
Выбежали на крутой днепровский берег и остановились, завороженные необычным зрелищем. Точно посередине реки слегка покачивался в водах лунный серп, а вокруг него горели звезды.
И так это явственно запечатлелось, что будто образовалось еще одно небо — только внизу. Некоторые, боязливые, упали на колени и вытянули вперед руки.
— Днепр наш священный, в тебе живут боги: с бледными лицами ночью и с огненными — днем. Слава тебе! Слава! Ты наша радость, надежда и защита, о Днепр, еще раз тебе слава…
Так благодарили реку простые люди, поклонявшиеся ей и Велесу. Перун для них был слишком огромным богом, недосягаемым
Вышате нарочный рассказал еще и о подозрениях, павших на древлянского жреца, которого стали искать дружинники, и Аскольд передал воеводе, чтобы он был настороже: Чернодлаву среди подольского работного многочисленного люда легче укрыться…
Вышата не замедлил поделиться этими соображениями со Светланом, и тот пообещал свое содействие. К древлянину Вышата проникся уважением тут же, как только Аскольд познакомил их. Сразу виделся в нем надежный мастеровой человек, каким был в свое время, до воеводства, и сам боил. Да и по годам они подходили друг к другу. А потом и вовсе оказалось, что Светлан не только однодеревки долбил, но и строил учаны и боевые лодьи… И хорошо знает толк в этом деле.
Вышата поставил его на почайнском вымоле старшим, и, на удивление, никто не воспротивился такому назначению, хотя здесь работало немало опытных корабельщиков.
— Если только волхв-подстрекатель не прячется в Киеве, значит, он на лодке спустится по Днепру… И поймать его не так-то просто будет, Вышата. Чернодлав — хитрая бестия… Коварная и злая, — сказал Светлан воеводе.
— Конные поскакали по берегу; удастся ли высмотреть его, пока не знамо. А голову Мамуна, говорят, уже надели на кол. Три дня висеть будет; а чтоб не клевали птицы, стражника с копьем поставили. Завтра снова народ соберут возле теремного двора — плевать в нее…
— Надо же! Работы перед походом невпроворот, а тут — плевать!.. — в сердцах воскликнул Светлан, а потом испугался своей несдержанности.
Но Вышата на эти слова будто не обратил никакого внимания, хотя и подумал: «В другой раз скажу, пусть осторожничает…»
Светлан, чтобы загладить промах, произнес:
— Было бы хорошо, если бы на другом колу торчала и голова Чернодлава… Только я, Вышата, хочу и о деле поговорить… У нас смола кончается…
— Светлан, о деле давай завтра.
— Да как завтра, Вышата?! Мы уж начинаем конопатить и смолить самую большую лодью Аскольда… И опять же — кленовые доски, из чего делаем весла, тоже на исходе…
— Ладно, смолу вам завтра завезут… С утра. А вот с кленовыми досками хуже, пускай тогда на весла ясеневые или буковые.
— Добро. Ну тогда бывай, воевода, вон уж и мои молодцы возвращаются. Да только смотри, пожгли все факелы, а это столько светильников! — снова, не удержавшись, проворчал Светлан и шлепнул по затылку пробегавшего мимо внука.
— Ты чего дерешься, дедунь? — выказал недовольство Марко.
— А ничего… Спать нужно, завтра ни свет ни заря на работу, а вы бегаете по ночам. — Дед прошел внутрь спального помещения и нарочито мешкотно [136] , с кряхтеньем забрался на нары.
Вскоре раздался дружный мужской храп. Но не спалось Лагиру. Давеча на берегу он увидел Живану, и сердце его, как и в прошлый раз, куда-то провалилось глубоко вниз, а потом стремительно взметнулось к звездам…
136
Мешкотно —
…Когда Лагир на вымоле впервые встретил старую женщину, которую звали бабкой Млавой, он искренне удивился: от бывалых корабельщиков он уже знал, что в местах, где строят лодьи, женщинам, собакам и кошкам находиться нельзя. А уж когда закладывается киль корабля, то их и вовсе поблизости быть не должно: в собак и кошек превращались ведьмы, которые могли сглазить судно. А женщина к тому же вдруг возьмет да и обольет простоквашей кокору, судно тогда во время плавания «закиснет» и даст течь…
А вот если мастерится остов лодьи и закричит петух, то корабельщики от радости начинают плясать, ведь крик этой домашней птицы рассеивает волшебные чары и поэтому является желанным предзнаменованием. И Лагир, пришедши работать на вымол, поначалу немало удивлялся разной расцветки петухам, важно расхаживающим среди свежих стружек и щепок и ковыряющимся в земле, чтоб достать червяка.
— А что на вымоле делает бабка Млава? И почему ей разрешено здесь находиться? — спросил тогда алан у своих товарищей.
— Э-э, брат, — ответили корабельщики, — Млава… Глаз ее судну не токмо не помеха, наоборот, придает ему крепость. Уже проверено. А живет она с внучкой Живаной. Мужа ее давно нет на свете, сын с Вышатой ходил в походы за пороги и погиб от руки печенега, невестка — мать Живаны — умерла… Умерла с горя, очень любила она своего мужа. Воевода, памятуя о своем друге, мать и дочку его не оставил в беде, взял их сюда жить и работать… И вот какие у них добрые руки, Лагир, скоро сам испытаешь, немного осталось…
Загадали алану загадку корабельщики, а ответа не дали на нее, жди, мол, сам все скоро узнаешь…
Терпеливо ждал Лагир. Наступил субботний день, собрались все в баню. Тогда-то и познал алан доброту и умение рук бабушки и выучки, когда, посвежевший, скинувший с себя несколько, казалось, лет, став юным душой и телом, вышел из бани. Сказали ему, что топили ее, грели воду и разводили хлебным на малине квасом Живана и ее бабушка Млава.
Вечером того же субботнего дня Лагир столкнулся с Живаной нос к носу: он понес в кладовку деревянные корытца с красками и кистями, а там внучка Млавы подметала пол. Была она в рабочей одежонке, босая, с веником в руке. Выпрямилась, чтобы пропустить алана. И он увидел девушку несравненной красоты: голубые, опушенные черными ресницами глаза, высокий, чистый лоб, маленький ротик и чуть заметные ямочки на щеках, длинная, лебединая шея, толстая, в руку, русая коса до пят, высокая грудь и тонкая талия. Алан опешил и встал лодейной щеглой.
— Надо, так быстрее проходи, — сказала с улыбкой девушка. — Видишь, мне некогда…
— А… А… Да, да… Сейчас. Вот корытца с красками поставлю, — пробормотал Лагир. Оставил краски в кладовке и, вышедши на улицу, поплелся к одноэтажному дому, где уже корабельщики к столам, составленным у дверей, тащили вино и закуску.
«Пить будут… Песни петь… Скоморохов позовут…» — непроизвольно про себя отметил Лагир. Сам он к вину никогда не притрагивался. Во время попоек уходил на берег Почайны или Днепра и смотрел на их воды, катившиеся вдаль, на солнце, садившееся за лес; в такие минуты одиночество подступало к нему со всех сторон — и тогда ему хотелось, как в детстве, уткнуться лбом в материнские ладони.