БЕЛЫЕ И ЧЕРНЫЕ
Шрифт:
– Вы боитесь, что забудете о том, что вы кандидат?
– спросил Нимцовича малотактичный репортер.
– Нет. Я боюсь, что об этом забудет шахматный мир, - с горечью ответил Нимцович.
Когда после одной из своих крупных побед в турнире Нимцович послал вызов на матч Капабланке, шахматный мир считал этот вызов платоническим. Нет, он не сомневался в правах этого сильного гроссмейстера, но был уверен, что Нимцовичу не удастся и на десять процентов решить труднейший вопрос о финансах. Никого уже не удивила новая весть в конце двадцать шестого года, что Нимцович отказался
Последняя преграда пала. Все было решено, схватка с Капабланкой становилась реальностью. «Вот сыграю еще в новом турнире в Нью-Йорке, - рассуждал Алехин, - А там осенью в Буэнос- Айрес. Мечта жизни близка к осуществлению».
«Кому высылать залог в пятьсот долларов?» - спросил он Капабланку в письме от 7 декабря 1926 года.
Мимо открывшей ему дверь горничной Волянский бросился к Алехину и чуть не задушил его в объятиях, восклицая:
– Ох, как здорово! Поздравляю, Саша! От всей души поздравляю!
Алехин с трудом усадил его в кресло, но тот еще долго не мог побороть обуявшей его радости.
– Я только что прочел в «Ля Суар», - сообщил Волянский.
– Какая прекрасная новость: и деньги есть и согласие Капабланки. Здорово! Как тебе удалось уговорить аргентинцев?
Алехин, улыбаясь, пожал плечами:
– Не могу даже сказать, как. Просто дали деньги. Хотят, очевидно, посмотреть нашу схватку с Капабланкой.
– Замечательно. Я сейчас встретил Куприна. Александр Иванович так доволен. Просил передать тебе поздравления.
– Спасибо. Он звонил мне.
– А откуда же нашлись деньги?
– допытывался Волянский.
– Какие-нибудь меценаты, миллионеры?
– Нет, дало правительство Аргентины.
– И Капабланка согласен играть? Все уточнено, улажено?
– По-моему, проблем больше нет. Договорились играть в Буэнос-Айресе, в конце года. Если, конечно, покровители Капабланки не выкинут какой-нибудь новый номер.
Волянский вскочил с кресла.
Какое может быть теперь препятствие?!
– воскликнул он.
– Теперь он уж никак не сможет отказаться. Есть деньги, ты - самый сильный, самый популярный среди претендентов. Столько первых призов взял! Один Баден-Баден чего стоит: двенадцать побед, восемь ничьих. И ни одного поражения! Против самых сильных гроссмейстеров мира.
– Найдут что-нибудь! А ты прав, Валя, я тоже считаю Баден-Баден своим высшим достижением. Какие я там партии играл!
– Что ты всегда умаляешь свои результаты!
– не согласился Волянский.
– Баден-Баден! А другие турниры! А Гастингс, а Буэнос-Айрес. Десять побед из десяти! Нет, Капабланка ничего не сможет сделать, он обязан теперь играть матч.
Алехин покачал головой.
– Логика и мне говорит: все в порядке. И все же где-то внутри копошится червячок сомнения. Вдруг опять что-нибудь произойдет. Опять найдут какой-нибудь повод сорвать матч, запутать переговоры.
– Ты просто напуган, слишком часто получал отказы от Капабланки, - произнес Волянский.
– А что?! Сколько пришлось пережить! В двадцать первом году дипломатический отказ: есть более ранний вызов
Потом ссылка на переговоры с Маршаллом, намеки на возможность матч-реванша с Ласкером. Под конец эта история с Нимцовичем. И всегда неизменный отказ на мой вызов. Поневоле будешь бояться.
– Сейчас он не посмеет отказаться! Я уверяю тебя. Шахматный мир лишь одного тебя признает достойным кандидатом. Капабланке нет выхода, он обязан будет играть с тобой!
Волянский горячился, судьба Алехина его волновала. Он встал с кресла и большими шагами стал ходить по гостиной. Алехин невольно залюбовался его стройной высокой фигурой, пышной шевелюрой каштановых волос, красивыми карими глазами. Волянский жестикулировал, и его тонкие пальцы, казалось, убеждали не меньше слов. Алехин улыбался, глядя на Валю, и радовался в душе. Какое счастье, что у него есть такой замечательный, такой преданный друг!
– Скажи, как твои дела?
– спросил он Волянского.
– Нашел что-нибудь?
Волянский на миг остановился, затем вновь зашагал по комнате. Голос его сразу приобрел оттенки горечи, восклицания стали еще громче.
– Нашел?! Что тут найдешь!
– с горечью переспросил он.
– Кому нужна здесь моя поэзия, кто признает русский язык?! Оды, поэмы, сонеты. «Если бы вы писали по-французски». А сколько французских поэтов в Париже умирает с голода. Нет, я твердо решил: еду в Америку! Английский язык я знаю, меня уже обещали пристроить в одном большом журнале.
– Подумай!
– предупредил друга Алехин.
– Это же совсем: иной мир, русскому за океаном значительно труднее жить, чем в Париже. Потом здесь у тебя есть друзья, всегда готовые помочь. А там ты можешь совсем пропасть.
– В Нью-Йорке тоже много русских. В крайнем случае, вернусь. Ну ладно, еще подумаем. Я давно хотел спросить тебя, Саша. Скажи по-дружески. Как ты сам себя чувствуешь перед матчем? Уверен в победе? В журналах все время пишут: «Капабланка непобедим», «он чемпион всех времен», «шахматная машина». Действительно он так силен, что его нельзя обыграть? Но, он же человек, у него тоже есть слабости.
– Что тебе ответить?
– развел руками Алехин.
– Вопрос этот связан со многими проблемами и выходит далеко за рамки шахмат. Здесь дело не только в силе, непобедимости. В нашей схватке с Капабланкой разрешится старое противоречие между внутренними радостями творчества и внешним успехом. С этой проблемой неизменно сталкивается любой музыкант, артист, живописец.
– Писать для души или на продажу, - прокомментировал мысль друга Волянский.
– Эта дилемма встает и перед поэтом.
– Да, ты правильно понял. Что важнее: признание художника при жизни, слава, блеск илп слава посмертная? Сколько живописцев при жизни влачили жалкое существование, а после смерти каждое их полотно продавалось за сотни тысяч долларов.
– Это старый вопрос, - заметил Волянский.
– По Библии, лучше живая собака, чем мертвый лев. Но прости меня, Саша, я не совсем понял, как это относится к Капабланке, - тихо произнес он.