Белые цветы
Шрифт:
Глава 3.Принц и принцесса
Мы ходили в разные кафе почти каждый вечер. Первое время мне казалось это некой демонстрацией Мишей своей состоятельности – вот, мол, могу себе позволить водить девушку по барам каждый вечер. В какой-то момент это даже начало меня бесить – я думала, он покупает мое расположение. Но потом поняла – Миша отчаянно стремился сделать все правильно, «красиво» по понятиям и быть джентльменом.
Мне казалось это глупостями – не все ли равно, где нам гулять. Я согласилась
В один из таких вечеров я надела красное, до колена, платье матери с поролоновыми подплечниками. Зачем – не знаю, оно добавляло мне лет настолько, что даже более взрослый Миша, казался моложе в своих вечных голубых джинсах, рубашке и кроссовках.
К этому моменту я уже придумала для него прозвище. И не одно. Иногда я называла его ёжиком за его нос, но чаще – кошем. Миша ужасно ворчал первое время. Он не понимал этимологию слова и однажды даже возмутился, как всегда по-детски эмоционально и безобидно:
–Зая, ну что это такое? Кош-наркош!
– Да с чего ты это взял-то? Кош – это же котик, понимаешь? Это от слова «коша» – кошка. Ну вот и получается, что раз кошка – это коша, то кош – это кот.
Я называла его так естественно из-за его кошачьих уголков губ – это я опустила. Миша внимательно выслушал, и, видимо, удовлетворился таким объяснением. Во всяком случае, ворчать перестал.
Мы приближались к кафе и мне было неуютно в платье с чужого плеча.
– Кош, мы выглядим как мама с сыном. Или как будто я проститутка, а ты меня снял. Не знаю, что и хуже.
– Зая, перестань! Это неправда, – на полном серьезе сказал Миша.
– Ну как неправда? – продолжила я. – Точно тебе говорю. Ты же знаешь, какие люди в этом городе. Все будут придумывать и смотреть с осуждением.
– Да наплевать на них, зая! – Он заглянул мне в глаза. – Меня они не волнуют. Тебе важно их мнение?
Я вздохнула. Я бы очень хотела сказать, что нет, но к своему стыду – да, мне было важно. Как я ни старалась быть уверенной, но до Миши мне было далеко, и я всегда волновалась: а что же обо мне подумают? В стремлении произвести хорошее впечатление, понравиться, сказать, что что-то не так – я часто задвигала себя. Мне казалось это лицемерным, я ела себя за это с ножом и вилкой, но искоренить не могла – слишком глубоко оно сидело во мне.
Мы зашли в бар. Он недавно открылся, и никто ещё не знал, что жизнь его будет короткой – вскоре там произойдет перестрелка между посетителями и заведение закроют. Ирония в том, что в 50 метрах от бара располагалось отделение милиции, но это не помогло. Отделение и сейчас там, только переименовалось в полицию, до сих пор работает. Помещение же, в котором размещался бар, видимо, останется пустовать навечно – грустная ржавая дверь, безмолвный кирпич со сколами, поросшие мхом углы здания и трава в расщелинах пола мраморного основания. Случайному прохожему будет уже не угадать, что когда-то здесь бурлила жизнь. Но это потом, а пока все хорошо: заведение работает, все счастливы и верят, что шагают в светлое будущее – и я, и Миша, и владелец бара.
…Миша пил из хайбола, а я вспомнила сцену из фильма: женщина, обладающая недюжинной силой, в минуту злости сжимает стакан, и он
Миша держал стакан в руке и молчал.
– Как думаешь? – напомнила я о себе.
Мне действительно было интересно – у Миши был незамутненный, исключительно практичный ум, хорошо работавший там, где мой отказывался или давал сбои. Я ждала ответа, но мой бойфренд напряжённо молчал. Я хотела уже обидеться и спросить, почему он меня игнорирует, когда стакан хрустнул и раскололся в его руке. Внезапно…
Кругом были осколки, но Мишино лицо ничего не выражало. Я растерялась и только ошарашенно сказала:
–Блин, кош… Вот это да!
Сказать, что я была потрясена – ничего не сказать. Я часто видела мужчин, которые пытались казаться сильными, но при малейшей царапине или неприятности ныли и жаловались. Нет, можно и пожалеть – мне не трудно. Только уважать после жалости я уже не смогу.
Миша не пытался казаться кем-то другим и не играл в мачо – он называл меня «зая», признавался в любви по сто раз на дню, говорил, что обожает и я свожу его с ума. Но при этом Миша был сильнее всех «сильных» мужчин вместе взятых, и не казался ни слабым, ни подкаблучником. Он никогда не разбрасывал слова понапрасну, не жаловался, не взваливал на меня свои проблемы. Миша просто делал. Молча. Как сейчас.
Я была восхищена и тем, что он настолько сильный, и тем, с каким олимпийским спокойствием держался – может, ему и было больно, но, как настоящий мужчина, Миша никак этого не показал. Я решила тоже не говорить ничего и не опускаться до: «ты не поранился, дай подую на пальчик». Во-первых, для любого уважающего себя мужчины оскорбительно, если его женщина сюсюкается с ним и относится к нему как мамаша. Во-вторых, для любой уважающей себя женщины оскорбительно, если она сюсюкается со своим мужчиной и относится нему как мамаша. Я уважала и себя, и Мишу. Думаю, и он тоже.
…На шум прибежали перепуганные девушки-официантки. Они тоже растерялись и не знали, что сказать.
– Все в порядке??? Вы не поранились, молодой человек? – наконец спросила одна из них.
Миша и я ответили в унисон:
– Да, у нас все в порядке.
Мы не хотели их внимания.
– Как ваша рука? – девушка уже убирала со стола и протягивала Мише салфетки.
– Все в порядке, я же уже сказал. – Когда надо он умел быть очень жестким.
Мы сидели в кафе и улыбались друг другу. Молчание рядом с ним больше не казалось мне гнетущим – он был одним из немногих людей (если не вообще единственным), с кем мне было хорошо молчать.
Годы спустя я рассказала эту историю Пете – его младшему брату. Тот не захотел признать мужество старшего брата, и в ответ рассказал другую историю. Но она была не о силе духа и тела, а о силе денег.
Суть была в следующем. Петя и компания пили в ресторане. Использовав стакан, его разбивали, бросив на пол. И так было каждый раз, когда звучал новый тост или когда просто выпивали. Это казалось пьяным молодым людям прекрасной забавой. Петя, вероятно, хотел впечатлить меня тем, что он и гулять умеет, и вон как весело проводит время, и денег не считает.