Беловодье
Шрифт:
— Да уж почти два года уже. Даже больше. Я в озеро не полезу — оно жжется.
— Точно дату помнишь?
— Помню. Семнадцатого июня тысяча девятьсот девяносто шестого года.
— Ты в реку бросилась в тот день, когда я Пустосвятово приезжал купаться и запас воды делать. Давай иди, не растаешь. — Он подтолкнул ее в спину.
— Я не полезу! — Она упиралась изо всех сил.
— Надежду видишь? — спросил Роман. — Видишь, какая она?
— Так она не топилась… — запальчиво выкрикнула Глаша.
— Она живая! — Колдун изо всей силы стиснул Глашин локоть. Скользкое мясо, лишенное кожи.
— Поклянись, что и я оживу.
— Клянусь
Глаша еще миг колебалась. Потом скинула рубаху и скакнула прямо в центр круга. А дальше… Над кругом на поверхности озера образовался яйцевидный купол. Потом купол вырос, в середине появилась перетяжка, и купол превратился в водяные часы. Упала первая капля, и время побежало назад с резвостью лесного ручейка. Купола клепсидры пульсировали и менялись на глазах, и внутри тоже все менялось — мелькали какие-то осколки, бесформенные и разноцветные. Обрезки, обрывки, вкрапления наслаивались друг на друга, пропадали, возникали вновь. И Глаша внутри этого сумасшедшего калейдоскопа тоже менялась, расплывалась, распадалась на части. В светлом небе вдруг проступила чернота, сверкнули звезды. Оглянуться не успел колдун, как промелькнули сутки. Потом неделя. Потом месяц. Сменялись события — отступала осень, потом лето сменялось весною, и вдруг завьюжила зима… И новый круг…
Наконец наступила нужная минута. Упала последняя капля водяных часов. И Глаша вновь возникала — живая, круглолицая, веснушчатая, с растрепанными, выкрашенными в какой-то жгуче-рыжий цвет волосами, пухленькая, коротконогая, загорелая, с заметным животиком. Не красавица, конечно, но молодая баба, полная сил…
— Роман, миленький, — всхлипнула Глаша и потянула к нему руки.
— Стоять! — приказал колдун. — Сейчас главное начнется.
Теперь надлежало из времени, ставшего водой, вновь создать упорядоченную структуру. Кристалл будущего станет расти сразу в нескольких точках. Так к нашей персоне сразу из множества точек подбирается многоголовая Судьба, чтобы толкнуть нас, завихрить или направить, а на самом деле обмануть, как всегда. И надо соединить Глашину жизнь с настоящим так, чтобы ничего она, ожившая, в нем не сместила и не нарушила. С Надей было проще. Ее существование легко вписалось в настоящее без искажений.
Клепсидра перевернулась, и вновь застучали капли. Мигнули звезды, пропали и появились вновь. Зеленый луч, потерянный полвека назад над Ла-Маншем, сверкнул в небе Беловодья и пропал.
Глаша пританцовывала от нетерпения, пока Роман создавал ее прошлое, сращивая с настоящим. Тонкие прозрачные иглы одна за другой протыкали изменчивый купол, и он переставал дрожать и меняться. И Глаша перестала двигаться и замерла. Еще игла, и еще, и вот Глаша вся пронизана прозрачными острыми льдинками времени. Еще моргает, еще смотрит, умоляя, но скоро взгляд погаснет и остекленеет. Постепенно иглы заполнили все пространство купола. И — крах… Он распался. И Глаша ушла бы под воду, если бы Роман не схватил ее за руку. Схватил, рванул, поставил рядом с собой. Она пошатнулась, отступила, провела ладонями по телу, стирая капли.
— Я столько времени у тебя в доме жила? — спросила она, потирая лоб, будто проверяла, подлинные он ей воспоминания вживил или мнимые. — Ничего не помню. Да, знаю, так было, но не помню. Обо всем ты рассказал, а мою память серым туманом накрыло. Я в тумане плескалась, как в воде. Или, вернее, в густом жирном супе. И о своей судьбе в газете прочитала. На последней странице. Там, где хохмочки всякие печатают. — Глаша затрясла головой, русые волосы плеснули по плечам.
— Ты со мной из Пустосвятова уехала, у меня в доме в свободной комнате проживала, — вкрадчиво на
— Так вроде… — Глаша хихикнула. — Так я что ж теперь — королева красоты?
— А ты глянь! — Он подвел ее к краю дорожки.
Она глянула в водное зеркало, ахнула и обмерла.
— Неужели это я? — И тут же радостно взвизгнула. — Я-а-а!
Нагая, завертелась она перед Романом, но в этом ее верченье не было ничего чувственного. Роман — ее создатель, ее Пигмалион. И новая Галатея любила его больше всех мужчин, с которыми когда-то трахалась.
Да, вышла она после колдовских процедур куда краше прежней. Что говорить — была девчонка ничем не замечательная, весьма упитанная, курносая. А теперь — талия осиная, грудь упругая, шея лебединая, и все остальное… А ноги-то, ноги! На двадцать сантиметров длиннее прежних. А лицо! Носик точеный, глазища огромные, веснушки, правда, есть, но они как будто специально по коже рассыпаны. И волосы — золотой волной до середины спины. А главное, движется она теперь так томительно-медленно, плечиками поводит и бедрами, что все мужчины без исключения должны штабелями укладываться под крошечные розовые ее ступни.
— Я мужику своему поганому покажусь. Чтоб у него слюнки-то до живота текли. Пусть видит, подлец, что потерял!
Вот она, наисладчайшая женская мечта. Неужто ради этого все муки были и все усилия? Впрочем, занятно будет посмотреть на физиономию бывшего Глашкиного мужа, когда он с этой красавицей на улице столкнется.
— Роман, миленький, я за тебя в огонь и в воду!
— В огонь не надо, — остановил ее порыв господин Вернон. — И в воду тоже. Просто живи.
И подставил щеку для поцелуя.
— А в губы можно? — Глаша, не дожидаясь согласия, прильнула к губам колдуна.
— Э, так не пойдет! — возмутилась Надя, вроде как в шутку оттолкнула новоявленную красавицу, но Роману почудилось — нешуточная вовсе ревность ожгла сердце его львицы.
— Да ладно тебе! — засмеялась Глаша. — Я же просто так — радуюсь! Теперь я перед Романом Верноном в неоплатном долгу.
— Смотри, Глаша, глупостей новых не делай! — предупредил колдун.
— Да ладно тебе! Я теперь счастливой буду! Самой счастливой, вот увидишь! — И она, подпрыгивая от радости, понеслась к домику для гостей.
— Платьев наделай! — крикнул ей вслед Роман.
— Каких? — Глаша остановилась так неожиданно, что едва сумела сохранить равновесие. А то бы грохнулась в воду — и прощай Романова работа.
— А каких захочется. Ведь это — Беловодье!
Вода в озере бурлила и выплескивалась на дорожки. Фонтанчики поднимались там и здесь. Все играло. Будто там в глубине кто-то резвился и радовался.
Роман повернулся к Наде.
Красавица смотрела на него мрачно: взгляд исподлобья не сулил ничего хорошего.
— Ты и меня воскресил, как ее! — заявила Надя без тени сомнения.
— С чего ты взяла?
— Я помню серую хмарь. Пустоту. Ничто. Ощущение, что просыпаешься и не можешь проснуться. И однообразные сны. Сны, в которых я умираю. А потом сижу в клетке и не могу выйти. Да, я умерла. А теперь жива. И ты нарочно показал мне Глашино воскрешение, чтобы я это поняла. — Говоря это, она все повышала и повышала тон. Теперь она уже почти захлебывалась воздухом. — Чтобы чувствовала себя обязанной, чтобы благодарила тебя и кланялась в ножки. Так?