Беловодье

Алферова Марианна Владимировна

— Так ведь это ловушка примитивная. Ник Веселков намеренно вас в ловушку заманивал, когда посланца с подарком прислал. Неужели не поняли?

— Как не понять! Но мне приятно в ту ловушку лезть было. А еще занятно было поглядеть, как ты испугался, когда вообразил, что заклинания твои не действуют.

— Злая шутка, — буркнул Роман.

— Не

спорю. Но решил: advienne се que pourra. [4]

— Что ж ты женишка-то не раскусил?

— А чего его кусать-то? Он как кусок металла. Без сердцевины. Нет в нем ничего. Потому и наружу не видать. Да и не всемогущий я ведь. Хулиган обычный, на хулиганке был когда-то женат. И все мое уменье — кольца делать.

4

Будь что будет (фр.).

— Значит, там, на дороге, мы случайно встретились. То есть не случайно, конечно, но не по твоей воле.

— Правильно говоришь, воля была не моя. Я в Темногорск ехал. Вы — в Беловодье. Дороги скрестились там, где женишок-хулиган угадал. А может, и не женишок, может, кто-то другой. Разве нам ведомо, по чьей воле наши дороги друг друга перечеркивают?

— Теперь я понимаю, почему ты там, в усадьбе, себя так странно вел.

— Ни хрена ты не понимаешь. — Григорий Иванович вытащил из шкафчика черную бутылку. Совершенно черную. Не разглядеть, что же там, внутри. Сургучом была запечатана. Сейчас сургуч сбит. — Не хочешь глотнуть? — спросил хозяин, хитро щурясь. — И правильно делаешь, что не хочешь. Сильная это штука. — Дядя Гриша спрятал бутылку обратно в шкафчик. — Жидкость там прозрачная, как слеза. От спиртяшки не отличишь. Но стоит пару капель в стакан капнуть — и ты уже никакой. Пока ты в усадьбе Марьи Гавриловны ее портрет в кабинете рассматривал, я в подвальчик слазал, да

потайной погребок наш отыскал, и забрал оттуда инструмент мой, для колец потребный, да бутылочку эту. Последнюю. — Дядя Гриша вновь наполнил свой стакан.

Хлопнул, запрокинув голову. На красной шее дернулся вверх и вниз кадык. И на шее больше не было ожерелья. Роман даже не удивился. Почти.

— Где оно?

— Что?

— Да ожерелье.

— А… Да не держатся на мне ошейники, племяш. Растворяются. Хулиганство мое на них как кислота действует. Ядовито.

— Значит, у тебя уже было ожерелье? Ну да. Иначе ты бы через портал не прошел. И… растворилось… Так?

— Ну, вроде того.

— Но ты же вновь ожерелье принял! Такого не бывает! Второй раз ожерелье не подаришь.

— Почему? — искренне изумился дядя Гриша.

— Мой дед говорил, что второе ожерелье человека задушит. А ты и глазом не моргнул, когда ожерелье потребовал.

— А чего мне моргать-то? От страха, что ли? Так какой я после этого хулиган?

— Погоди… А может, ожерелье растворяется после того, как ты кольцо изготовляешь?

— Может, и так. Но не сразу. Дня два-три еще держится. А потом — впитывается в мою шкуру. Бесследно.

— Дядя Гриша, так ты назад пройти не мог в том, в шестидесятом…

— Э, хватит! — Григорий Иванович повел перед носом Романа пальцем из стороны в сторону. — Хватит свой длинный нос куда не надо совать. Мог — не мог, значения не имеет. Теперь здесь хулиганю, и точка. Выпьем. Ты из своей фляги, я — из стакана, за то, чтоб нам еще долго на этой земле хулиганить.

— А с женишком что сделаете?

Григорий Иванович посуровел:

— Ты в это дело не суйся. Не твое. Я сам ему такое хулиганство устрою, что он про свои хулиганства забудет. Тут я хулиганю. И точка.

И дядя Гриша наполнил вновь стакан. Бутылка опустела.