Белосток — Москва
Шрифт:
Впрочем, мы утешались тем, что могло быть хуже. Дедовщина на их корабле была умеренная. Лене всего только один раз отбили почки, после чего он попал в госпиталь (мы, то есть домашние, узнали об этом значительно позже, после его демобилизации), ребята там в большинстве своем служили симпатичные. Сергей, я и Лена старались время от времени Леню навещать. Я, например, дважды провела отпуск в Доме творчества Союза писателей Азербайджана, в курортной местности Шувеляны, под Баку, на берегу Каспия. И надо сказать, что командиры части, в которой служил Леня, с пониманием относились к таким посещениям родных: каждое воскресение давали ему увольнение, и он приезжал ко мне. А раз или два провел у меня даже весь уик-энд. В Доме творчества этот худющий бритоголовый матрос вызывал всеобщий интерес и симпатию, все старались скрасить ему пребывание с мамой, а заодно и подкормить его. В результате во время трапез в общей столовой ему со всех сторон несли вкусные блюда, о существовании которых мой бедный сын уже почти забыл. И Леня так объедался, что я начинала опасаться за его здоровье. Но все обошлось.
Лена с Алешей тоже провели один отпуск в Шувелянах, да и Сергей несколько раз за это время побывал в Баку. Будучи в Азербайджане, мы завели знакомства в среде местной творческой интеллигенции и поддерживали эти отношения в течение ряда лет. Контакты с некоторыми из них ослабели на рубеже 1980-х и 1990-х годов в связи с началом
Леня демобилизовался и возобновил учебу в институте в 1985 году, как раз в первый год перестройки, — пока он служил, мы успели похоронить одного за другим трех генеральных секретарей КПСС: Брежнева, Андропова и Черненко. Генсеком стал Михаил Горбачев, и с тех пор обстановка в стране стала меняться буквально изо дня в день. Можно по-разному относиться к Горбачеву, но нельзя отрицать тот факт, что именно проводимые им реформы привели к коренному изменению обстановки в Европе, да и во всем цивилизованном мире. В СССР же перемены ощущались на каждом шагу, причем в самых различных областях. В частности, покинувшие страну эмигранты перестали считаться изменниками родины. Я бы долго еще об этом не знала, потому что пресса как-то обходила данный вопрос молчанием, но вдруг, в первом квартале 1987 года, пришло письмо от Саши, который писал, что они бы хотели всей семьей приехать на несколько недель в Москву. Это стало возможным, но нужно приглашение от кого-нибудь из родителей. Мы начали совещаться. Сашиного отца уже не было в живых, он умер еще до их отъезда, в 1980 году. Елкина мама сказала, что мечтает о приезде детей, но, если она станет оформлять приглашение, ее муж, Елкин отчим, специалист по ядерной физике и сотрудник Международного института ядерных проблем в Дубне, мгновенно вылетит с работы. Оставалась одна я. Я тоже не сомневалась, что меня тут же уволят (для оформления приглашения требовалась характеристика с места работы за подписями главы учреждения, секретаря партийной организации и руководителя профсоюза), но решила, что это меня не остановит. Я давно перешагнула пенсионный возраст, Сергей и вовсе был уже на пенсии, так что ему ничто не угрожало, а для меня перспектива увидеть сына и внуков была важнее продолжения работы. Товарищи по редакции пытались меня отговорить от этого шага и очень за меня переживали, но я была непреклонна, напечатала на машинке текст характеристики с рекомендацией оформить мне приглашение и пошла с ним в кабинет заместителя главного редактора Бочкарева (главный был не то в отпуске, не то на больничном) с таким чувством, с каким, должно быть, солдаты во время войны бросались на амбразуру. Бочкарев выслушал меня и, к моему несказанному изумлению, тут же подписал характеристику, говоря при этом: «Представляю, как вы соскучились, столько лет не видя сына». Ну а партийное и профсоюзное начальство, обнаружив под характеристикой подпись Бочкарева, без лишних слов последовало его примеру. Когда я вернулась в нашу комнату, где все меня с волнением поджидали, и рассказала, как было дело, они поначалу думали, что я шучу. Никто не верил, что наше руководство может так себя повести в данной ситуации. И вот тогда-то я по-настоящему убедилась, что времена изменились до неузнаваемости.
Оформление приглашения и пересылка его в США заняли несколько месяцев. Потом Саша с Елкой довольно долго ждали, пока советское консульство в Вашингтоне пришлет им въездные визы. Наконец все формальности были позади, и Саша сообщил, что они приедут в начале 1988 года. Пошли недели радостного ожидания и приготовлений, и тут вдруг нас постигло несчастье: 18 декабря 1987 года внезапно умер Сергей. Правда, ему уже было семьдесят шесть лет, но он был здоров, ни на что не жаловался. В тот день вышел утром за покупками, но плохо себя почувствовал и вернулся домой. Я была на работе, после обеда, как обычно, позвонила Сергею, однако он ничего мне не сказал о своем состоянии. Придя вечером домой, я увидела Сергея лежащим на диване, рядом сидел Леня, недавно вернувшийся из института, и приглашенная им соседка-врач. Обследовав Сергея, она сказала, что не видит ничего угрожающего, обыкновенная аритмия, но посоветовала в случае ухудшения самочувствия вызвать скорую помощь. Мы уложили Сергея в постель, поужинали, он заверял нас, что чувствует себя уже совсем нормально, потом вдруг захрипел и потерял сознание. Когда, буквально через двадцать минут, приехала вызванная нами скорая помощь, он уже не дышал. Врач поставил диагноз: обширный инфаркт. Это был для всех нас ужасный удар. Особенно страдал Леня, необычайно привязанный к отцу. О себе я уже не говорю — мы прожили с Сергеем в любви и согласии более четверти века, а теперь меня ждала одинокая старость. Похоронили мы Сергея в Шереметьевке, на сельском, но большом и ухоженном кладбище, на краю леса. От нашей дачи до кладбища всего минут пятнадцать ходьбы, и летом я часто там бываю. Сижу на скамейке под кустом жасмина, гляжу на надгробие с вмонтированной фотографией и предаюсь воспоминаниям.
Ну а тогда жизнь пошла своим чередом. В феврале приехали наши «американцы». Мы встретились ровно через семь лет с момента расставания, и мне вряд ли нужно описывать наши эмоции. Две недели Сашиного отпуска пролетели как один день, среди непрерывных встреч, визитов, посещений театров. Провожали мы их с грустью, но без отчаяния 1981 года — знали, что расстаемся не навсегда и даже не надолго. Саша привез приглашения для меня и для своей тещи, и мы действительно навестили их в октябре того же года. А Лену и Леню Саша горячо уговаривал последовать его примеру и эмигрировать, понимая, что, если они уедут, то и я одна в СССР не останусь. А что касается их пребывания в Москве, то еще хочу отметить, что они приехали не вчетвером, как предполагали, а втроем — Саша, Елка и Костя. Костя уехал из СССР шестилетним ребенком, мало что помнил, и ему все было интересно. Маша же, которой к моменту эмиграции уже исполнилось четырнадцать лет, покинула страну с ненавистью (ее семитская внешность заставила ее пережить немало горьких минут в школе и не только), приехать не захотела, говоря, что в СССР делать ей совершенно нечего, а с родней она предпочитает повидаться в Америке. Об этом не стоило бы рассказывать, если б не продолжение. Окончив учебу, Маша стала довольно популярной журналисткой и, если не ошибаюсь, в 1991 году приехала по каким-то своим профессиональным делам в Москву. С той поры она старалась посещать бывшую родину как можно чаще и в финале решила, что жизнь в США несравненно скучнее, чем в России, где то и дело происходят захватывающие события, восстановила свое российское гражданство (не отказавшись, разумеется, от американского) и уже около трех лет живет постоянно в Москве, пишет статьи для московских газет и журналов, а также для американских и даже лондонских изданий. В США же ездит только время от времени, чтобы повидать отца и друзей.
После возвращения Саши с семьей в Бостон я начала готовиться к своему первому в жизни дальнему путешествию за рубеж.
Саша, которому я сумела передать эту информацию, вначале не поверил и сходил в израильское консульство в Бостоне, где ему это подтвердили. Оставалась последняя проблема — въездная виза в США, тоже на отдельном листке, чтобы я могла из Израиля вернуться в Бостон и уже оттуда лететь домой (в американском консульстве в Москве мне дали одноразовую визу, которую надо было использовать при въезде в США из Советского Союза). И Саша написал длинное письмо американскому консулу в Тель-Авиве, подробно рассказав о том, как его мама с малых лет мечтала об Эрец-Исраэль и как она теперь жаждет воспользоваться подвернувшейся наконец возможностью. Я до сих пор храню копию этого ввергшего меня в изумление письма: мне просто не верилось, что мой сын, рационалист и прагматик, способен сочинить столь трогательное послание. Консула, судя по результату, оно тоже не оставило равнодушным: когда я уже была в Бостоне, из Тель-Авива пришел ответ. Консул писал, что прекрасно понимает чувства Сашиной мамы. Пусть мама спокойно едет в Израиль и там обратится в консульство к служащей с такой-то фамилией, где ее уже будет ждать столь оригинальная виза. Действительно, в американском консульстве в Тель-Авиве все пошло как по маслу: там уже знали обо мне (с подобными просьбами до меня явно никто не обращался), ввели внутрь, обойдя солидную, выстроившуюся вдоль улицы очередь, и вручили листок с визой. Хуже было на паспортном контроле в Нью-Йорке, когда я прилетела обратно. Чиновник, проверявший мои бумаги, никак не мог взять в толк, что это за странная виза у меня, а я на своем далеком от совершенства английском языке не умела ему объяснить, в чем дело, только безуспешно пыталась вырвать у него из рук мой паспорт, восклицая: « Don’t stamp my passport!», то есть «Не ставьте мне печать в паспорте!». Все это длилось довольно долго, другие ожидавшие своей очереди пассажиры начали терять терпение, а я была в отчаянии, представляя себе, как Саша ждет меня на бостонском аэродроме, в то время как работник советского консульства, вызванный на аэродром в Нью-Йорке, отправляет меня обратно в Москву. О такой возможности меня предупредил таможенный чиновник, но потом все же сжалился надо мной, махнул рукой и разрешил пройти.
Ну а само путешествие по Израилю было как чудесный сон. Я встретила там знакомых и друзей, которых не видела полстолетия, а про некоторых даже не предполагала, что они живы. Меня разыскали тетя и двоюродные брат и сестра, познакомили меня со своими детьми и возили по этой прекрасной стране. Остановилась я в Тель-Авиве у Саломеи Хершенберг, с которой была знакома еще в Белостоке, а потом подружилась в Москве в годы ее учебы в Текстильном институте. Кроме того, я побывала в Иерусалиме, Хайфе, на Мертвом море и на Голанских высотах, несколько дней прожила в кибуце. И не переставала гордиться и восхищаться тем, как мои соплеменники сумели всего за несколько десятилетий превратить пустыню в цветущий сад. А что самое главное, впервые в жизни, а ведь мне было уже хорошо за шестьдесят, я испытала совершенно незнакомое мне прежде чувство, что я у себя, в своей стране, на своей земле. Никогда прежде, ни в Польше, ни в СССР, я ничего подобного не ощущала и только теперь осознала, как сильно мне этого не хватало и до чего это необходимо человеку, чтобы не чувствовать себя существом второго сорта.
С той поры прошло уже семь лет, а я то и дело мысленно возвращаюсь к тем двум неделям и все острее чувствую, что безумно хочу поехать туда еще раз, хотя бы ненадолго. Кто знает, авось эта моя мечта сбудется. Во всяком случае, мои американские дети и внуки планируют совершить в обозримом будущем такое семейное путешествие.
В Бостоне мы с Елкиной мамой провели около двух месяцев (ввиду моего пенсионного возраста мне полагался в дополнение к очередному отпуску еще месяц без сохранения содержания), и впечатлений у меня тоже было более чем достаточно. Интересных и в основном приятных — Саша с Елкой очень старались, чтобы мамы были довольны этим своим первым визитом к ним. Но моим главным впечатлением и выводом было то, что я охотно буду приезжать туда еще не раз, но жить там постоянно не хочу ни за что на свете. На первых порах меня ошеломило богатство и изобилие. Когда я ходила с Елкой в супермаркет, мне хотелось плакать при мысли о том, как трудно в Москве моему тамошнему семейству. Это теперь у нас можно купить, в сущности, все, почти как в Америке, были бы только деньги. Но тогда снабжение было еще социалистическим, то есть, выходя за покупками, ты никогда не знал, что окажется в продаже в магазинах и сколько придется стоять за этим в очереди. Так было в Москве. А в большинстве провинциальных городов вообще нельзя было ничего купить, магазины пустовали, и сотни тысяч людей ежедневно приезжали в столицу за самым необходимым, еще больше увеличивая толкотню у прилавков. В общем, в первые дни в Бостоне я каждые полчаса подходила к холодильнику за куском сыра или ломтиком колбасы, к вазе с фруктами за бананом или еще чем-нибудь. Но уже через неделю моя гастрономическая алчность миновала, и изобилие в магазинах перестало меня поражать. Я привыкла. В то же время все больше вещей меня раздражало. Например, американские гости (вроде бы интеллигенты, с высшим образованием), не умеющие пользоваться ножом и вилкой, но зато с величайшей непринужденностью кладущие ноги на стол. Впрочем, во время своего первого приезда в США я с ними встречалась мало: Саша и Елка объяснили мне, что разговаривать с американцами им абсолютно не о чем и что они общаются главным образом с иммигрантами из СССР.
Меня, кроме того, приводило в ярость содержание тамошних газет и телевизионных информационных программ. Вот характерный пример не с той первой, а с моей последней, четвертой по счету поездки в Бостон. Я провела у Лены с Алешей зиму 1994–1995 годов, с начала декабря по конец февраля. Как раз началась война в Чечне. Я была чрезвычайно взволнована и с огромным нетерпением ждала последних новостей. Но американцев интересовало совсем другое: шел суд над известным негритянским футболистом Симпсоном, обвиняемым в убийстве бывшей жены и ее друга. И вот получасовые новости на всех без исключения телеканалах выглядели примерно так: двадцать минут рассказа о процессе Симпсона, пять — о заседаниях Конгресса и Сената, три — о демонстрациях гомосексуалистов и их противников или сторонников и противников абортов и последние две минуты — о Чечне. Причем далеко не всегда. Газетные сообщения тоже распределялись подобным образом. Я была вне себя от негодования. Правда, со временем у меня прибавилось терпимости.