Белогвардейцы
Шрифт:
– Не нужна нам ваша свобода!
– снова крикнули из толпы.
– Это не свобода - удавка!
– Кто сказал?
– взвился Сырцов.
– Я, - вышел вперед бородатый, решив: барин здесь - заступится.
– Кто тебя давил?
– Красные, продотрядовцы! Пришли и все зерно выгребли!
– Это временно, вернем...
– Кто?
– Советская власть!
– А ты сеять умеешь?
– рассмеялся кто-то в задних рядах.
– Мы вам землю вернем, - вывернулся Сырцов.
– Ты нам лучше барина верни, -
– Хороший был у нас барин!
"И за такую сволочь я воюю, кровь проливаю!"
– В общем, так, - рявкнул Сырцов, наливаясь ядреной злостью.
– Среди вас контра работает, гнида белая, это мне ясно как белый день! Так вот, я отсюда не уйду,
пока гниду эту с корнем не вырву!
– Крутанулся на каблуках, упер бешеный взгляд в Дольникова.
– Понятно?
– Понятно, - усмехнулся Дольников. Нехорошо усмехнулся. Зло.
– А теперь скачи в крайнюю хату, там с тобой еще одна сволочь желает поговорить. Лысенков, сопроводи начштаба!
ГЛАВА VIII
Великого князя Николая Николаевича сгубила глупость. Он не знал элементарного: что можно одному, нельзя другому. Поэтому рассуждал примерно так: "Суворов смог! А я что, рыжый?" И, недолго думая, сочинил приказ: армию генерала Иванова отправить через Карпаты в Венгрию, а генерала Сиверса через Мазурские болота в Восточную Пруссию.
Осень сменилась зимой. Завьюжило. Запуржило. Самое время передохнуть, запастись провиантом, огневыми припасами... А здесь приказ: наступать!
Меж Сувалками и Августовом армия генерала Сиверса попала в "клещи"...
Зимней февральской ночью немецкие гренадеры прорвали фронт, под завывание ветра обошли передовые полки - Семеновский и Преображенский - и с тыла бросились в атаку.
Рукопашная схватка - это неожиданность. Поэтому,
как правило, побеждает нападающий.
Когда началась атака, полковник Вышеславцев спал.
Когда раздались первые выстрелы, выскочил из блиндажа. Но было уже поздно. Немцы ворвались в окопы, и Вышеславцев, не успев выхватить револьвер из кобуры, получил сильный удар прикладом в шею...
Утром стотысячная русская армия перестала существовать - две трети погибли, остальные сдались в плен.Полковник Вышеславцев и поручик Дольников, раненный в плечо, попали за решетку лагеря Штральзунд, расположенного на берегу Северного моря. Раньше они встречались редко - на военных советах да за обедом в Офицерском собрании. Ближе познакомиться мешала иерархическая табель о рангах. Теперь же они знали
друг о друге все, ибо вместе хлебали обед из оранжевой брюквы и картофеля, вместе спали, читали газеты, до хрипоты обсуждая шансы русской революции. Однажды в
их спор - дело происходило в столовой, где обычно перед сном собирались офицеры, - вклинился высокий поручик с тонким ртом и странными грустными глазами.
– Вы верите в революцию?
– спросил он, резко
– Я ее не отрицаю, - сухо, ответил Дольников, не желавший продолжать разговор на столь щекотливую тему. Но грустному поручику, видимо, было плевать на
чужое настроение. Его мучила внутренняя боль, и ему хотелось ее выплеснуть.
– Объясните мне тогда, как вы представляете всеобщее избирательное право среди наших мужиков?
Вопрос был прямой, и на него надо было отвечать.
– Съезд русских землевладельцев объединил не только помещиков, но и мужиков, - проговорил Дольников, изрядно подумав.
– Ибо и те, и другие желали только
одного: чтобы при выборах в Государственную думу не просочились бы поляки и евреи.
– Евреи - опасный народ, - согласился поручик.
– Вечные и непримиримые враги самодержавия.
– Вы монархист?
Поручик откинул гордо посаженную голову.
– "Да, скифы - мы! Да, азиаты - мы, с раскосыми и жадными очами!.." Процитировав, сказал угрюмо: - Блок прав. Мы должны были сохранить наше грубое
язычество. Мы - варвары. Нам нужен деспот.
– Наполеон?
– Зачем нам Наполеон? Петр Великий... Разве не
личность?!
– А Ленин вас бы устроил?
– задал провокационный вопрос Дольников.
– Ленин?
– Поручик глубоко задумался.
– Если бы он мог сломать и разрушить все старое, очистить Россию от скверны, предрассудков, а для этого нужно немногое:
впасть в варварское состояние - самый чистый из источников, я бы, пожалуй, пошел за ним.
– Вы шутите?
– почти с ужасом спросил Дольников.
– Конечно, шучу.
– Поручик расхохотался.
– Спокойной ночи, господа.
– Кто это?
– спросил Вышеславцев, неприязненным
взглядом проводив долговязую фигуру.
– Тухачевский. Поручик Семеновского полка.
Через два дня Тухачевский совершил побег. Он надеялся добраться до моря, морем - в Швецию, а уж из Швеции - в Россию. Не вышло. Через три недели его схватил военный патруль.
Еще три раза бегал Тухачевский, и все три раза его ловили. И только пятый побег увенчался успехом - ушел...
Вышеславцеву и Дольникову повезло - ушли с перой попытки.
– Разрешите?
Вышеславцев убрал со лба пальцы, качнулся вперед,
и его жесткое, окаменевшее от мрачных раздумий лицо
судорожно дернулось, расслабилось в детской, беззащитной улыбке.
– Миша, ты?
– Я, Владимир Николаевич!
– Дольников шагнул
навстречу, но...
Вышеславцев уже взял себя в руки, вогнал чувства в привычные рамки офицерских отношении, проповедующих сдержанность, выдержку и спокойствие при любых обстоятельствах. Поэтому не бросился в объятия, как ожидал Дольников, отделался рукопожатием и, чтобы оправдать свое поведение, вытащил из-под стола и показал босые ноги.