Белогвардейцы

Маслов Юрий

Дольников и Вышеславцев промолчали - поняли: спорить бесполезно. Сырцов расценил их молчание по-своему - припер к стенке!
– и, торжествуя победу, вскинул руку со сжатым кулаком.

– А насчет земли не беспокойтесь! Мы ее в сад превратим. Коммунистический! Заходи любой, рви

яблоки, кушай на здоровье!

Вышеславцев устало провел ладонью по лицу.

– Что коммунизм дело доброе, верить отказываюсь, - сказал он твердо, щелкнул каблуками, давая понять, что разговор окончен, и решительно шагнул за порог.

Сырцову подали коня. Он вскочил в седло, цепким, круговым движением глаз охватил свое безоружное, обтрепанное войско (со многих бойцов махновцы сняли не только шинели, но и сапоги), которое теперь можно было бы по пальцам перечесть, и, помрачнев, перевел взгляд на Вышеславцева.

– Прощайте, господин полковник!

– Прощайте!
– Вышеславцев снял портупею и вместе с саблей передал Дольникову.
– Прощай, Миша! Да хранит тебя бог!

У Долышкова мелко задрожали руки. Он понял, что задумал Вышеславцев, но остановить его был уже не в силах: "Кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идет, потому что тьма ослепила ему глаза".

"А кто мне дал право думать, что ослеп Вышеславцев? Может быть, потерял зрение Сырцов? А я сдуру пошел служить к нему поводырем..."

– Прощайте, Владимир Николаевич!
– Дольников издал горлом какой-то странный, похожий на стон звук, вздыбил коня и очертя голову бросился в степь - прочь от этого проклятого богом места.

Следом за ним мчались

Сырцов и двенадцать чудом избежавших смерти, а потому счастливых красноармейцев.

– Ну а мы куда?
– спросил Федя, пытаясь осмыслить увиденное и услышанное.

Вышеславцев долго молчал, всматриваясь в сумеречные, заснеженные дали поля, крутой изгиб реки, заколдованной в панцирь синеватого, отливающего серебром льда, мрачные очертания леса, под защиту которого ушли конники Сырцова.

– Страшно, когда человеку некуда идти.
– Вышеславцев закурил, вытащил из кармана шинели револьвер и протянул Феде. Сказал, глядя ему в глаза, с устрашающим спокойствием: - Выстрелишь мне в спину. Под левую лопатку. Глубоко, до хрипоты затянулся и шагнул навстречу неожиданно ударившему в лицо ветру.

Щелкнул туго взведенный курок. Вышеславцев непроизвольно остановился, ожидая тупого, последнего, удара в спину, и, когда грохнул выстрел, ощутил его, замер, стиснул зубы, чтобы погасить вспыхнувшую в груди боль. но... Боли не было. Он перевел дух и резко обернулся.Федя лежал на левом боку, неловко подвернув под себя

руку, а на тонких, вытянутых предсмертной судорогой губах пузырилась кровавая пена.

– Прости меня!
– глухо проговорил Вышеславцев. Он снял фуражку, нагнулся и закрыл глаза своему верному ординарцу. И, словно издалека, услышал обеспокоенные крики, а затем - приближающийся топот сапог.
– Прости, - повторил он и вынул из Федипой руки револьвер.

Грохот выстрела слился с грохотом гибели мира - последней мыслью полковника Вышеславцева.