Белое и черное
Шрифт:
— Ха-ха! Он такой бесцеремонный! Тат-тян все время на него злился.
— Этакий донжуан?
— Может, и так можно сказать, но скорее — неудовлетворенный тип. Он ведь холостяк. Источник тревоги для здешних мужей.
— Это в каком смысле?
— Он же дома работает. Весь день в Хинодэ сидит. А мужья на работу уходят. Вот их и жалит все время мысль: что там дома-то происходит?
— Такой любвеобильный?
— Ну не так, чтобы до назойливости. Мне-то самой такие манерные
— У него было что-то с Катагири-сан?
— Об этом лучше у Тамаки спросить. Прежде он часто сюда захаживал, довольно настойчив был. А потом — как ни придет, на Итами нарывается, а тот на него волком зыркает. Так что навязчивому ухажеру все труднее и трудней становилось. Тогда он сделал Тамаки почтальоном. Помните, Киндаити-сэнсэй, я вам по дороге говорила: здесь очень разные люди собрались.
В конце разговора ее спросили про «белое и черное», но ничего определенного она в этих словах найти не могла.
— Хорошо, теперь иди, а мы поговорим с Киёми.
Но Киёми категорически отказалась разговаривать одна. Девушка, которая совсем недавно фурией бросалась с обвинениями на Дзюнко, вдруг утратила весь свой гонор и превратилась в испуганного ребенка. Она упорно твердила, что без Дзюнко отвечать на вопросы не будет.
— Ну хорошо. Дзюнко, останься здесь.
Киёми успокоилась и приготовилась отвечать полиции.
— Когда ты получила это письмо?
— В ту субботу, после которой приняла лекарство, — значит, семнадцатого сентября получается. Я вернулась отсюда домой пообедать, а оно в прихожей под дверь просунуто было.
— Оно прямо так и было, без конверта?
— Да.
— Ты не знаешь, кто его подсунул?
Взгляд девочки стал злым. Некоторое время она молчала.
— Я… Сперва я вдруг подумала на Эномото.
— Эномото? — Тодороку припомнил не сразу. — А, это который рядом с тобой живет?
— Да.
— А почему ты решила, что это его рук дело?
— Потому что… Потому что он предостерегал меня, очень странные вещи говорил.
— Какие же?
— Говорил, что мне лучше съехать из этой квартиры.
— Вот как! Ты его спросила, почему он так говорит?
— Да.
— И что он ответил?
— Он сильно смутился и сказал, что у моего дяди семьи нет, а я уже взрослая. Вот почему.
— И что потом?
— Я не очень поняла и опять стала спрашивать, что он имеет в виду.
— Хм. И тогда?
— Ему очень неловко было, но он все-таки объяснил. Сказал, что мы с дядей не кровная родня. Раз тетя умерла, он мне совсем чужой получается. Сказал, что мы с дядей вдвоем живем, в маленькой квартирке за закрытыми дверьми, и люди это неправильно понять могут.
— Так-так. Что дальше?
— Я
— Когда это произошло? До того, как подсунули письмо?
— Гораздо раньше. Еще в середине июля. Как раз в тот вечер танцы по поводу праздника О-бон были.
— То есть больше, чем за месяц до письма?
— Да. И все же, когда я его читала… Читала, перечитывала… И поняла, что он тогда имел в виду. Подумала еще — ну точно, его рук дело! Но скоро обнаружила, что это не так.
— Как же ты это выяснила?
— Оказалось, он как раз тогда на Хоккайдо уезжал место для съемок выбирать.
Что же, алиби вполне убедительное.
— Какие-нибудь еще догадки у тебя были?
— Нет.
— А чем занимается твой дядя?
— Он учитель в старшей школе. Математику ведет.
— Ты рассказала ему?
— Нет.
— Почему?
— Он же школьный учитель. На редкость серьезный человек. Мне жалко его было.
— Дзюнко, а ты раньше видела это письмо?
— Да.
И Дзюнко подробно описала, что произошло после того, как Киёми приняла лекарство.
— Ты рассказала о письме господину Окабэ?
— Нет, я никому не рассказывала. Меня комендант Нэдзу предупредил, что об этом не надо говорить никому. Да я и сама так думала.
— Значит, дядя до сих пор не знает о причине твоей попытки самоубийства?
— Да.
— Это очень мучает его, а теперь рассказать тем более невозможно. И Киёми тоже просит, чтоб ему не говорили.
— Киёми-тян, — вступил в разговор Киндаити Коскэ. — А здешняя хозяйка знала причину?
— Нет, наверное.
Дзюнко добавила:
— Она меня очень подробно расспрашивала, а потом сама заключила, что это неуравновешенность, связанная с переходным возрастом.
— Киёми-тян, а почему ты решила покончить с собой?
Тодороку задал свой вопрос очень сердечно.
Киёми замешкалась, но потом достаточно твердым голосом принялась объяснять свое состояние:
— Я же сперва думала, что это проделка Эномото, а потом узнала, что его в тот день в Токио не было. Получалось, это кто-то другой сделал. И я решила, что Эномото меня тогда предупреждал, потому что он сам такое прочел.
— Понятно. И что?
— Выходило, что прочитавших уже как минимум двое, Эномото и тот, другой. Но ведь после того разговора больше месяца прошло, а вдруг за это время здесь уже много таких писем набросали?