Белое и черное

Екомидзо Сэйси

Мидзусима Кодзо… Старые поклонники, наверное, еще помнят это имя. Когда-то слава этого лирического художника, работавшего в стиле Такэхиса Юмэдзи, широко простиралась под небесами.

Он приобрел известность в 1931 году, в девятнадцать лет. Его взлет был просто феерическим. В течение десяти лет не было ни одного журнала для девочек, который хоть раз вышел бы без иллюстраций Мидзусимы, не важно, на обложке или внутри. Выполненные его рукой открытки приносили продавцам баснословные доходы.

Избалованный с молодых ногтей лестью издательств и торговцев,

равно как и огромными гонорарами, он превратился в порядочного спесивца. А постоянно находясь в окружении юных поклонниц, он заимствовал от них манеру разговаривать сладким голоском («словно кошку гладит»). Вот откуда взялись и его высокомерные, снобистские замашки, и своеобразная манера речи.

Война нанесла ему удар. Впрочем, целый ряд критиков полагал, что и без войны его искусство все равно рано или поздно всем бы наскучило. Судите сами, рассуждали они: базовое образование у него отсутствовало, учиться он, озабоченный лишь собственной популярностью, ленился, претенциозность его работ просто била в глаза, так что и без всякой войны падение популярности Мидзусимы было лишь вопросом времени.

И все же решающий удар ему нанесла именно война. Высокое начальство военных и пропагандистских ведомств постановило, что его картинки разлагающе влияют на девушек воюющей державы.

После войны его надежды возродились. Действительно, какое-то время казалось, что слава возвращается к нему. Но было это, образно говоря, последней вспышкой свечи перед полным угасанием.

Итак, Мидзусима Кодзо был неудачником. Но сам он не хотел с этим смириться. Потому и ходил, гордо выпятив грудь.

— Сэнсэй, постойте! Мидзусима-сэнсэй!

Рядом с ним притормозил велосипед. Как раз наискосок от того самого двадцатого корпуса. Там, где начинается спуск вниз.

— А, Химэно-кун, ты! А я-то удивился…

Мидзусима словно очнулся от сна.

Химэно Сабухиро продолжал держать одну ногу на педали:

— Сэнсэй, вы уже слышали про Эно?

— Про Эно?.. Ах, ты имеешь в виду Эномото! Нет, ничего не знаю. А что случилось?

— Ха! Так он же роль получил!!! Классную! Обрадовался страшно, ясное дело, да вот только исчез куда-то. Ватанабэ-сан — это продюсер — велел его отыскать и привести, а Эно вроде здесь где-то, но где — непонятно. И куда только подевался?.. Я и у тетки той спрашивал, и у Нэдзу-сан… Сказали, заглянул на минутку и ушел.

— Вот как, Эномото-кун получил роль?

Мидзусима почему-то очень заинтересовался.

— Ну да, да еще классную такую! Ух, теперь в гору пойдет!

— А ты следующим будешь.

— Да бросьте! Я что, я всегда буду на комических ролях.

— Нет-нет, у тебя очень неплохие внешние данные. Я бы на месте режиссера выделил тебя, а не Эномото.

Сабухиро залился краской, что было ему совсем не свойственно, и стал краснее собственного свитера. Он отводил себе амплуа комика, поскольку был толст так, что шея тонула в плечах. Стрижка под американского солдата и полное круглое лицо делали его ужасно симпатичным.

— Да, а еще слышали, хозяйку

«Одуванчика» убили.

— Да.

— Ее убили, а вы все равно на эскизы?

Мидзусима бросил на него пронзительный взгляд:

— Какая связь между ее убийством и моими эскизами?

— Ну я не в таком смысле, но… Сэнсэй, все же знают, что вы к ней интерес имели.

— Химэно-кун! — возмущенно заверещал Мидзусима. — Не говори ерунды! Кто это интересно такие глупости рассказывает?

— Ну кто… Киёми, к примеру, или Тамаки. Так это ж просто шутки!

— Я убедительно прошу тебя воздержаться от подобных легкомысленных разговоров, пусть даже и в шутку. Тут ведь такое…

Он опасливо огляделся по сторонам.

Прямо впереди, метрах в пяти-шести, спиной к ним стоял какой-то мужчина и разговаривал с рабочим. Мидзусима еще не знал, что это сыщик Миура.

— Между прочим, Химэно-кун…

— Что?

— Лично для меня то, что Эномото получил хорошую роль, куда более грандиозная новость, нежели убийство владелицы «Одуванчика».

— А почему? Вы с Эно как-то связаны?

— Да не в этом смысле. Что вы сразу все как-то примитивно понимаете!

— Тогда почему?

— Понимаешь, у молодых есть перспективы. Вот дальше твой черед, его я тоже буду ждать с нетерпением. Потому что и сам живу в мире надежд и возможностей. А умершие — что ж, у них уже никаких возможностей нет!

Его ответ звучал выспренне, но до Сабухиро это не дошло. К тому же он был человеком приземленным.

— А ведь вы все-таки ей любовное послание отправляли.

У Мидзусима просто в глазах потемнело от злости:

— Кто… Откуда ты это взял?

— Тамаки как-то рассказывала. Говорила, что от вас ей записку любовную передавала. Ну что? Ха-ха-ха!..

— Это не так! Все не так было!

Мидзусима совершенно вышел из себя. Он не учитывал, что молодежь любит поддразнивать тех, кто легко теряет самообладание.

— Мне нужны были журналы мод, чтоб делать иллюстрации к книге! Я должен всегда учиться! Я обязан быть в курсе современной моды! Мне следовало пойти в книжный, в «Марудзэн», но это дело хлопотное, вот я и попросил через Тамаки у мадам журналы! Только и всего, больше ничего!

Сабухиро ляпнул насчет любовной записочки отнюдь не со зла, а потому, чем больше Мидзусима оправдывался, тем скучнее ему самому становилось. Между тем, пока он поддразнивал художника, вдалеке появилась долговязая фигура на велосипеде.

— Ага, вот он где! Эй, Эно! Кэн-тян, подожди!

В мгновение ока он вскочил на седло и, не попрощавшись, рванул вперед по главной улице. Его здоровенная задница прыгала в такт педалям.

Потрясенный Мидзусима проводил его взглядом и мало-помалу овладел собой. Пристроив поудобнее альбом, он пошел по склону вниз.

Шел он как обычно — грудь колесом, взгляд вперед. На лице — полное безразличие к окружающей суете. И все же внимательный наблюдатель заметил бы, что к этому безразличию примешивается горечь, словно Мидзусима проглотил что-то ужасно невкусное.