Белая река
Шрифт:
Сегодня, сразу после обеда, Фелис потянула ее прогуляться. Влетела словно вихрь к ней и, бросив на постель длинный темный плащ, встала в позу, подразумевающую, что возражения не принимаются, и радостно изрекла.
— Пора тебе прошвырнуться. Как дела? Я тебя с вчерашней тренировки не видела.
Ева возившаяся с ящиком стола, натянув беспечную улыбку, повернулась к Фелис.
— У меня было переутомление. Решила хорошенько выспаться, набраться си…
— Ева!
Она застыла, интонации брюнетки, с которыми та произнесла ее имя не оставляли сомнений, что — то
— Ева…Это что? — Фелис прошептала ругательство, понимая, что та по-прежнему не может понять, что смутило ее. — Глаза, Ева…Твои глаза.
— О, боже… — промямлила ошарашенно Ева, когда наконец подошла к зеркалу. Задрожала, представляя сколько вопросов снова возникнет теперь. И опять Гор рыча и метая молнии своими кровавыми глазищами, будет пытать ее, снова Кастр недоуменно будет чесать свои залысины и мычать нечто невразумительное. Она менялась. А ведь с утра все вроде было как обычно. Значит, в течение нескольких последних часов происходило изменение.
Один глаз карий, она даже вполне привыкла к чужому разрезу и цвету, а вот второй — очень светлый, серый — льдистый-прельдистый. Вернулась ее форма, миндалевидная, со слегка приподнятым внешним уголком. Чуть отпрянув, она прикинула, насколько нелепо теперь выглядит с разным цветом глаз и самое обидное формой. Несимметричность придавала ей жуткий вид, как будто подбитый.
— Он меня убьет.
— Ага, — за ее спиной показалась озадаченная Фелис, — Ева, волосы, лицо…это ведь твои черты возвращаются? Я правильно понимаю?
— Да.
— Он будет в бешенстве. — Вздохнула Фелис и села на кровать, с сочувствием поглядывая на Еву, задумчиво ощупывающую свое лицо.
— Переживет.
— Как ты это делаешь?
— Что? — повернулась Ева к сидящей за ее спиной брюнетке, — меняю лицо?
Фелис закусила губы и осторожно шепотом задала тревожащий ее вопрос.
— Ты ведьма, Ева? Там, в твоем низшем мире, ты наводила порчу на людей?
Ева рассмеялась. У нее сейчас истерика, наверное, начнется.
— Нет Фелис. Ничего и близко такого. В моем мире их вообще нет, — снова повернулась, пугаясь собственного отражения, — так, одни шарлатанки.
Не стоило ждать, когда это увидит Гор, да еще обязательно при скоплении свидетелей. Наблюдатели того, как ее снова будет унижать высший, задавая вновь и вновь те же вопросы, на которые нет ответов, не нужны и Ева, натянув принесенный Фелис плащ, решительно направилась к выходу.
— Ты куда?
Чуть задержавшись, Ева резко выдохнула.
— Сама покажу ему.
Не было взрыва, не было криков «кто ты?» и «откуда?». Когда она вошла, без стука с упрямо вздернутым подбородком, полностью готовая противостоять, Гор ее удивил.
Сидел за столом, задумчиво потирая нижнюю губу — вот же привычка — и лениво оглядывая ее лицо. Можно было даже подумать, что и не заметил.
— Подойди сюда. — Голос спокойный, от Горкана веяло неожиданным равнодушием.
Ева чуть замешкавшись и потоптавшись на пороге, подошла к его роскошному столу. По пути не удержалась, погладила идеальную, прохладную поверхность стола. У него только качественные вещи. Даже в комнатах
— Ближе.
Зашла за стол и встала напротив сидящего Гора, ярко освещенная светом из огромного окна. Высший поднялся и, обхватив стальными пальцами ее подбородок, поворачивал лицо то слегка вправо, то влево. Большой палец, едва прикасаясь прошелся по нежной, тонкой кожей под тем глазом, что стал светло-серым и изменил форму. Гор хмыкнул, заставив скривиться уголок губ и теперь совсем стало трудно не смотреть на него.
— Не дергайся. Побереги челюсть. — Мягко предостерег высший, продолжая доводить до изнеможения своим длительным осмотром и безмятежностью. — В общем, ты не определилась — один глаз уже твой, второй раздумывает.
Ева сглотнула комок в горле, растерявшись, не ожидая вполне спокойной реакции.
— Наверное. — Тихо выдавила и попыталась высвободиться из цепких пальцев.
Склонив голову, задержался потемневшими глазами на нижней части ее лица. Указательный палец, уткнулся в кайму верхней губы.
— Губы совсем не ее…Цвет, форма — все другое.
Скачок сердца к горлу выдавил из нее судорожный выдох. Палец слегка погладил то место, где на верхней губе должна быть выемка.
— У Надин здесь был выразительный изгиб, у тебя его нет. Твои полные, мягкие и бледнее. Блондинка, значит…
— Все, хватит! — Вздрогнула Ева, сытая по горло этими анатомическими подробностями, — отпусти меня. Но вопреки ее желаниям, пальцы надавили сильнее, без особого усилия, но причиняя ощутимую боль и уже в который раз она удивилась, той чудовищной силе, что затаилась в нем. Пока не выпускает, но сдерживается и одному богу известно, выдержит ли такая слабачка, как она…
Левая рука коснулась волос и пальцы, зарывшись в волосы вцепились в них мертвой хваткой. Зажмурилась от кратковременной вспышки боли, скривилась и он соизволил чуть ослабить захват…И уже в следующую секунду ошеломленно раскрыла глаза. Целовался Гор тоже с напором, не раздумывая нырнул языком, даже там, во рту показывая, кто здесь хозяин. Ева вцепилась в отвороты куртки, так, что казалось кожа на кистях лопнет, рывок…еще, в безнадежной попытке оттолкнуть высшего, пока тот самозабвенно, буквально насиловал ее губы. И все у него с болью — рука, схватившая пряди волос, пальцы, сжавшие нижнюю челюсть и его язык…В нежную кожу щеки начало впиваться нечто острое, запустившее судорогу острой, словно оголенный нерв задел, боли — вниз по шее, боль заставила Еву даже пригнуться…Она закричала, вернее вышло громкое мычание, задергалась, отбиваясь от жестоких объятий…разомкнув сжатые кулаки, потянулась к его лицу, чтобы вцепиться, как сейчас это делал он…резко отпустил.
В кабинете лишь их дыхание. Евы, перемежающее с тихими всхлипами и шумное, готовое на рычание из глубины широкой груди, его…Плотно сжатые губы, хищные черты лица и глаза, снова изменившиеся. Цвет, как в тех контейнерах с кровью, которую так часто переливали Виталику. Она часами сидела у больничной холодной постели, уткнувшись взглядом, в темно-красные пакеты, подвешенные на штативе в палате мужа. Они ее тогда завораживали. Виталик…он не был таким, полная противоположность — нежный, ласковый, всегда целовал ее так, словно его жена была хрупкой фарфоровой куклой в руках.