Белая башня
Шрифт:
Не только она.
— Особая, — повторил Верховный, соглашаясь. — Небеса дали предупреждение…
— Но его вновь не услышат.
— Вы тут…
— Сопровождаю… её, — она чуть улыбнулась. И лицо её стало мягким, одухотворенным. — Она пожелала войти. Правда, получилось только сегодня.
Стало быть, не в первый раз они оказываются здесь, в Храмовом дворе? Но Верховный узнает о том лишь сейчас.
— Не сердитесь, — Ксочитл тонко уловила его настроение. И возмущение. — Верно, стоило предупредить, но
Дитя, что носит маску из золота.
И дарует жизнь мертвым.
— Как…
— Тот ваш юноша… и на него не сердитесь. Она держала в руках его сердце. Как он мог отказать в маленькой просьбе?
И вправду, как?
— Он тоже…
— Сопровождает. Сегодняшней ночью многое изменилось. Не спрашивайте, я не знаю, что именно. Она так сказала. А я ей верю.
У Ксочитл на руках золотые браслеты. Не тяжелые, изящные, украшенные темными камнями.
На шее — ожерелье.
И вновь же, весьма скромное. Золото теряется, будто собственная невзрачность этой женщины оказывается сильнее.
— Я… признаюсь, давно хотела побеседовать с вами. А тут случай… удобный, — Ксочитл подошла ближе. — Я бы предложила вам свою накидку.
— Не стоит.
— Верно. Она промокла. Да и брат говорит, что женщина не должна подавать виду, когда видит слабость мужчины. Что это мужчину унижает.
— Он весьма…
— Мудр? Отнюдь. Скорее уж уперт. И сейчас доволен. Был. До сегодняшней ночи. Ему казалось, что он одержал славную победу. Заговорщики раскрыты и уничтожены. Виновные понесут наказание. И в Империи воцарятся покой и благоденствие, — Ксочитл говорила это мягко, и в словах её все же мерещилась насмешка.
Над кем?
Над братом ли? Над ним, Верховным? Над всеми глупцами, которые полагали себя умнее богов.
— Но вы ведь не о нем беседовать хотели?
— Нет.
Молчание.
И тянется, тянется… и тьма под камнем, что возлежит на двух колоннах, манит. Она словно зовет войти.
— О той, другой? — Верховному надоели игры.
Или он просто слишком постарел?
Стал острее чувствовать время? То, как уходит оно, и потому стоит ли тратить его на пустое? На лишние слова. На лишние дела. И на лишних же людей.
Ксочитл чуть склонила голову.
И подошла ближе.
От нее пахло не землей, но цветочными маслами и женщиной. Своеобразный, забытый уже аромат. И кружит голову. И напоминает, что когда-то, неимоверно давно, сам Верховный был мужчиной.
Только и вправду давно.
— Не стоит.
Ныне он стар.
И плоть его иссохла, скрылась в складках кожи. Её же изрезали морщины. А ныне вовсе покрывали грязь и вода.
— Она ведь жива, — выдохнула Ксочитл. — Жива и готова вернуться… но надо ли, чтобы она возвращалась?
— Надо.
— Кому?
— Это будет справедливо.
— Неужели? —
На этот вопрос у Верховного не было ответа.
— Только-только все стихло… они смирились…
— А те, кто не смирился, умерли?
— Именно. Но их ведь было немного. Их всегда немного, тех, кто горазд громко говорить. Куда больше — молчащих, сомневающихся, выжидающих.
— Готовых ударить в спину?
— Да, — она оскалилась.
В женщинах все же есть что-то донельзя животное.
— Ты не думал, старик, что все снова станет… — взмах руки. — Ненадежным? На троне не может быть двух Императриц. И придется выбрать одну. Что будет? Снова война? И не случится ли так, что эта война станет последней? Небо горит…
Догорает.
— Многие бедствия пришли на земли. А будет их еще больше. Где беды, там и смута… голод, болезни. Ты же хочешь добавить еще и это? Зачем? Тебя терзают сомнения в том, что она… может править?
— Может ли?
— Может, — Ксочитл шагнула еще ближе. И руки её впились в плечи. — Если все сделать правильно, если…
— Ты так хочешь быть у трона?
— Что? — она действительно не поняла. А потом рассмеялась, хрипло так, с присвистом. — Трон? Старик, я была бы счастлива оказаться подальше от этого места… трона… от всех их, которые желают лишь одного — урвать свой кусок и пожирнее. Я бы денно и нощно благодарила богов, если бы нам просто позволили уехать. В мое поместье. Там тихо и спокойно. Там цветут абрикосовые дерева весной. А осенью пруд становится темным. В нем отражается печальное небо. Но даже когда идет дождь, сердце не наполняется болью. Нет. Покоем. И только покоем. Но ведь не позволят, верно?
И такая тоска прозвучала в голосе её, что на долю мгновенья Верховный ощутил жалость. К ней вот, к немолодой этой женщине, которая вовсе не желала зла. А желала лишь того, что всякая иная, обыкновенная женщина. Только Ксочитл права.
Не позволят.
Ни уехать сейчас, когда её подопечная так нужна. Ни позже, когда она, быть может, перестанет быть нужна, но вместо того станет опасна.
— Не отпустят… даже если мы богами поклянемся не вмешиваться… даже если действительно не станем ни во что вмешиваться, найдутся те, кто решат за нас.
— К примеру, ваш брат?
— И он. Он… любимец Императрицы. Опора трона. А его старший сын вовсе отмечен высочайшей милостью…
— За которую перервет глотку любому.
— Не за милость, нет. За ту, которую мы любим…
— И чего же ты желаешь?
— Предупредить. Ты… хороший.
Верховный хмыкнул. Уж давно никто не называл его хорошим. Пожалуй, с того самого дня, как он принес первую жертву.
— Ты добр. К ней. Ко мне… к другим людям. Я узнавала. Твои рабы едят досыта.