Бегство в Россию
Шрифт:
Оказалось, что сегодня утром, когда Валеры не было, сгорела его мастерская. Они кинулись туда. Вид был страшноватый, полопались стекла, сгорела часть стеллажей с картинами, вторая комната цела, но залита водой.
Валера, черный, словно обугленный, названивал по телефону, приглашал на пресс-конференцию. В том, что это поджог, он не сомневался. Пусть журналисты увидят, сфотографируют. Более всего он надеялся на иностранных корреспондентов. Его предупреждали, что за этим последуют еще худшие
Зрелище покрытых пузырями ожогов холстов заставило Энн остаться. Она не думала о последствиях. Как всегда, решившись на что-то, она больше не сомневалась и начинала жить в новых обстоятельствах как в данности.
Корреспонденты появлялись один за другим, не дожидаясь назначенного часа. Энн переводила им рассказ Валеры, не смягчая выражений. А он то иронизировал, то позволял себе прямые выпады против местных начальников, обрушивался на Хрущева, на Суслова; он уже шел напролом, чувство это передалось Эн, и она переводила, радуясь открывшемуся в нем таланту бойца.
Наконец-то он вел себя как большой художник. И когда на улице ее остановил Петр Петрович, она нисколько не испугалась. В коричневой дубленке, большой лисьей шапке, он крепко взял ее под руку и без предисловий предложил уговорить Михалева уехать за границу.
— Мы препятствовать не будем. — Добавил с остреньким смешком: – У вас это получится убедительно.
— Почему он должен уехать?
— Потому что он вошел в штопор. То есть в конфликт, — любезно пояснил Петр Петрович. — И вас втягивает.
— Он не знает языка. Нет-нет, зачем ему уезжать, я не стану его толкать на это.
— Станете. Иначе мы сошлем его на Колыму, — сказал Петр Петрович наждачным голосом.
— Это за что же?
— Можно – за валютные дела. Можно – за изготовление слайдов. Считается незаконным промыслом.
— Вы проиграете процесс. Теперь не сталинские времена.
Петр Петрович расхохотался звонко, по-молодому:
— Ах, Анна Юрьевна, вы – прелесть! Да разве мы проиграли хоть один процесс?
— Вам мало пожара?
— Не подействовало. Вы же видели. Лично я против таких методов. Примитивно. Скандально. Но других – нет.
— Ссылка – это ужасно.
— Все зависит от вас. Не уговорите его – будете виноваты в последующей его судьбе.
— Стыдно так говорить. Уж вам-то стыдно.
— Анна Юрьевна, — обиделся Петр Петрович, — Михалеву не нравятся наши порядки, вот и пусть катится. Между прочим, во времена товарища Сталина с такими не цацкались.
Он был искренне оскорблен и, может быть, потому позволил себе съязвить: конечно, заграница – это разлука навсегда, Колыма не место для свиданий, но любящая женщина должна принести такую жертву.
Он попал в цель, в ее тайное, подсознательное стремление –
XXVII
Охранники оттесняли излишне любопытных. Хрущев двигался по утвержденному маршруту, вернее, его вел Картос, его и небольшую свиту, остальные ждали внизу, в холле. Справа от Хрущева Степин, слева Устинов, иногда его оттеснял Фомичев и, наклоняясь к Хрущеву, что-то втолковывал ему. Хрущев фыркал, отмахивался головой, как лошадь от слепней.
На всех были новенькие голубые халаты. Хрущев останавливался, пожимал руки сотрудникам. Из дверей, проходов, лестничных клеток тянулись к нему взгляды, люди вставали на цыпочки, подпрыгивали, стараясь получше разглядеть, ловили каждое слово, жесты, и он улыбался им, кивал.
Кто-то зааплодировал, Хрущев помахал рукой, на заводе он свернул бы в непредусмотренный цех, поговорил бы с работягами насчет расценок, ОТК, а здесь послушно двигался от стенда к стенду. Заинтересовали его лишь настольная лампа с регулятором да неоновый счетчик, на котором быстро сменялись светящиеся красные цифры.
Ему показали машину – что-то вроде экрана и при нем печатное устройство. Машина заинтересовала его. Он стал задавать ей вопросы, она исправно отвечала, потом спросил о себе – когда Хрущев женился и когда родилась старшая дочь. На экране появилась фраза: “Сведения о Н. С. Хрущеве дает только он сам”. Хрущев расхохотался, недоуменно уставился на Картоса. Его маленькие выцветшие глазки вдруг догадливо блеснули.
— Хитер, — с удовольствием сказал он и по-новому, приметливо, оглядел начальника лаборатории – соединил внешность с акцентом, получилось нечто совсем иностранное.
— Игрушки, игрушки, — басил в ухо Фомичев. — Пока что игрушки. Принципиально нового ничего нет.
Вторая модель и в самом деле была игрушечной. Маленький автомобильчик бежал по треку. Наперерез ему можно было запустить мышку, и она настигала его и прилеплялась, как бы он ни увертывался.
Хрущев посмотрел на Устинова.
— Мы довольны, — кивнул Устинов. — Открытия, может, и нет, а нам и не важно. На испытаниях в воздухе показывает неплохие результаты.
— Правильно, тогда не будем считать это наукой, — согласился Фомичев. — Советская наука движется открытиями.
— А что скажет начальник лаборатории? — вдруг обратился Хрущев к Картосу.
— Так я же не ученый. — Картос повел плечом с улыбкой безучастного зрителя.
— Вот те на, — сказал Хрущев. — А мне-то говорили, что вы ученый, да еще крупный.
— Нет, я инженер.
— Вот видите, — поддакнул Фомичев. — Это всего лишь инженерные разработки.