Бегство в Россию
Шрифт:
Кремлевские аллеи были тщательно выметены. Кое-где под елками сохранился тонкий снежок, бескопотный, чистый… Надолго запомнилось Джо их долгое хождение среди образцовых березок, откормленных елей… Здесь, в Кремле, стоя лицом к бело-желтым правительственным дворцам, Лигошин признался в своей ненависти к советской власти. Она перешла к нему от сосланного в Сибирь отца, от вранья в анкетах, от того, что отрекся от отца с матерью, жил годами во лжи… Да еще детский ужас, как налетели к ним в избу активисты после высылки отца и стали тащить
— Ненавижу! — Лигошин скрипнул зубами. — Я, Лигошин, опоганил свою жизнь, всего достиг. А зачем, если меня не было? Что я делал? Бомбу делал. Американцы, тот же Сциллард или Бор, каялись. У нас – никто. Все гордились участием, бились за награды. Пусть стоят по всей стране голодные очереди – зато мы обеспечили страну бомбой. Пусть народ продолжает жить в общежитиях – зато мы имеем мощное оружие. Пусть болеют дети, ждут места в больницу – зато мы можем регулярно испытывать бомбы, делать атомные подлодки!..
Джо невольно косился по сторонам.
— Боитесь? Что ж, нормально, не боятся у нас только стукачи. — Лигошин потер лоб. — Бог ты мой, сколько раз я мог возмутиться! Упустил! Мог так грохнуть кулаком, что услышали бы далеко. Упустил!
Он вдруг вновь вернулся к той поре, когда их раскулачивали. Бабы, что набежали, и он, двенадцатилетний мальчишка, как он хватался за корыто, ведра, а у него вырывали из рук.
— Советская власть впору нашему народу. Лучше всякого самодержавия. Советская власть с ее лагерями и колхозами. Сколько ни хлебают, а терпят. Ладно наши, они другой жизни не знают, но америкашки, Розенберги ваши, вы, например, — чего вы приперлись?
Джо почесал в затылке.
— Я все думаю про вашу догадку.
— Это про совместные действия?
— Как они могли, есть ведь непримиримая идеология.
— Это для нас с вами. У них вместо идеологии – бездна. А в бездне, там только бесы.
Лигошин говорил с отвращением, будто заглядывал в бездну и видел и тех бесов и этих, с американскими звездами и с красной звездой.
Обычно при контактах с советскими людьми Джо ощущал некоторое превосходство – превосходство человека, знающего жизнь обоих континентов, теперь уже и обеих систем, социалистической и капиталистической. Он мог сравнивать. Улыбался про себя над суждениями о язвах капитализма. С Лигошиным чувства превосходства не было.
— Нет ли каких-нибудь фактов в защиту Розенбергов, чего-нибудь убедительного? — осторожно спросил Джо. — Например, про схему ядерного заряда, от кого получили вы ее…
— От кого, откуда, как – ничего этого мы не знали. И лично мне до фени ваши Розенберги. Не буду я их ни защищать, ни выгораживать. Я никого не собираюсь защищать. Ни себя, ни Курчатова, тем более ваших Розенбергов.
— Но если они невиновны?
Лигошин остановился, взял Джо за отворот пальто.
— Может, их оговорили, допускаю, но если б они имели материалы, если б они могли заполучить их, как вы
— Это убеждения. За убеждения нельзя казнить.
— Когда человечество опомнится, нас всех проклянут, нас будут стыдиться так же, как мы стыдимся каких-нибудь конкистадоров.
— Ладно, позабудем, — сказал Джо как можно беззаботнее. — Жизнь прекрасна. Весна, смотрите, как хорошо. По-моему, весна сюда, в Кремль, приходит раньше, чем в Москву. После такого роскошного обеда надо радоваться жизни. Русские удручающе серьезны. Вы упускаете праздники. Их куда больше, чем в календаре…
В какой-то момент Лигошин не выдержал:
— Дорогой Джо, кончайте ваш треп и переходите к делу.
— К какому делу?
— Не прикидывайтесь.
Джо покраснел, что бывало с ним редко.
— Уверяю вас.
— А-а-а, бросьте. Вы человек практичный, давайте выкладывайте.
— Напрасно вы подозреваете, Миля просила меня… — забормотал Джо.
Лигошин выслушал, помотал головой.
— Не верю. Боюсь, что и с Милей вы закрутили из-за меня.
Джо оглядел Лигошина от шляпы до огромных ботинок – этакий симпатичный гриб.
— Нет, Миля привлекательней…
— Ладно, мы с вами оба закрытые. Откровенности у нас быть не может. Разница в том, что в данном случае рискую я.
— Раз вы согласились, значит, я вам тоже нужен.
Они выжидающе посмотрели друг на друга. Джо улыбнулся просительно, Лигошин хмуро.
— Я хотел бы, — сказал Джо, — получить более определенные данные о степени участия Розенбергов.
— Попробую, — не сразу сказал Лигошин, — хотя душа не лежит у меня к вашим фанатам. Вы мне тоже окажете услугу… Я вам напишу кое-что про наши дела, ну, то, что я рассказывал. Со всеми данными. Даты. Адреса поражений. Вы для меня счастливая случайность. Бутылка, брошенная в океан, — авось когда-нибудь дойдет. Согласны? В случае чего можете сжечь. Чтобы самому не сгореть. Одно дело разговоры, другое – бумага.
— И что дальше?
— Когда-нибудь вы вернетесь домой. Я уверен в нашей системе, она вас доведет. Я хочу, чтобы мир узнал про все эти катастрофы, про захоронения.
— А вы не боитесь, что вас обвинят в измене?
— Кому измене?
— Родине.
— Где она – моя родина? Наше Замошье, наше Кошкино? Да их и не стало. Сселили. А Москва – какая ж это родина? Может, она и столица мира. Не знаю. Нигде не бывал. Нет, бывал в городах, в которых вы не бывали: Арзамас номер такой-то, Челябинск такой-то. Их тоже на карте нет. Ядерные концлагеря. Плюс еще полигоны. Вот какую мне родину сделали.