Бега (Скачки)
Шрифт:
Мария бросила сумку на соседнее кресло, когда раздался звонок к закрытию касс.
— Я знаю, что придёт, — сказала я ей. — Только что угадала, в самую пору…
— А я в последний момент успела, — ответила она. — Но я играю с Метей. А что придёт?
— Исключительно два-четыре.
— Почему? Откуда ты взяла? Все трещит и лопается от ставок на три-шесть, четвёрку подыгрывают с шестёркой, первые фавориты три-шесть, потом два-шесть, и немного играют два-четыре. Меня это потому интересует, что двойка у меня в триплете.
Я развернула перед ней мыслительный процесс, который должен был пройти раньше, минут пятнадцать назад.
— И ты это поставила?
— Ну что ты! Я только что это выдумала до звонка у меня не получалось!
— Скажете уж, два-четыре! — презрительно фыркнул пан Рысек. — Ха-ха. Два-четыре! Тут ничего не выйдет без тройки!
— А я поставила на двойку «верхом», — сказала сбитая с толку пани Ада, садясь рядом.
— И где вы были, когда вас тут не было? — спросил пан Собеслав. — Вы нас совсем забросили…
— А пана Здислава не будет? — поинтересовался пан Рысек.
Пани Ада объяснила, что только что вернулась из отпуска, и спросила, что такое тут творится. Она слышала какие-то страшные вещи, вроде как здесь творятся массовые убийства жокеев, какие-то странные лошади приходят первыми, пан Мариан, с которым она случайно столкнулась в Париже, сообщил ей, что в убийствах замешан министр сельского хозяйства, а он сам удрал и не вернётся, пока не поймают всех, потому что афёра просто страшная. Она ничего не понимает и поставила только на двойку.
Первой пришла Пенорезина, за ней Зуб, и я потеряла всякие надежды.
— Ведь я говорила, что Брысь — дурак, он даже лошадь подгонять не умеет, — буркнула я недовольно. — Я же говорила, что будет два-четыре…
— А у меня двойка есть! — радостно взвизгнул Юрек.
— И вот он тебе, пошёл твой неинтересный день…
— Моя тётка обнаружила блокнот Завейчика, — сообщила Моника Гонсовская за моей спиной. Никто не заметил, когда она пришла. — Я уже домой не вернусь, здесь останусь, через неделю учебный год начинается.
Но я теперь думала о вещах более важных, чем блокнот Завейчика.
— Вы видели паддок?
— Да, лошади как раз выходили. Говорить не о чем, тройка, четвёрка и семёрка, остальных можно не считать…
Я сунула десять тысяч пани Аде и отправила её ставить последовательности вместо меня. Потом повернулась к Монике.
— Вы что-то начали говорить про блокнот Завейчика? Или мне показалось?
— Ну да, моя тётка нашла возле телефона. Когда он у неё в последний раз был, наверное, по ошибке оставил. Она не знает, признаваться ей или нет, потому что хочет оставить себе на память.
— О Господи!.. Когда она его нашла?
— Вчера!
— Пусть признается. Сделают фотокопии и отдадут ей. Уговорите её, потому что иначе у неё просто конфискуют.
— Там не только адреса и телефоны, — произнесла вдруг Моника Гонсовская. — Там у него разные всякие записи: стенографические, зашифрованные…
— Я сосредоточилась, чтобы вникнуть в её слова. Параллельно я обдумывала последний триплет, и у меня были большие шансы…
— А вы сами видели это блокнот?
— Я нет. Только тётка. Я лишь взглянула, когда она мне показала, что нашла. Если бы я не видела, она бы никому не сказала. Она страшно любила Завейчика. Но сказала, что, может, пожертвует блокнотом, чтобы нашли
— Весьма разумная мысль, — похвалила я. — Обязуюсь лично попросить, чтобы ей вернули блокнот, но пусть она позвонит по этому вопросу ещё сегодня. Чем скорее, тем лучше.
— Ладно, я её уговорю…
Присутствие на финише Куявского, ясное дело, снизило сумму выигрыша, и Мария с Метей получили только миллион восемьсот.
Обещание насчёт блокнота Завейчика я приняла близко к сердцу и пыталась выполнить его как могла, но до воскресенья мне это не удавалось. Люди, с которыми я могла на эти темы говорить, пропали из поля зрения, поздней ночью я отказалась от попыток разыскать Юзека Вольского, Янушу оставила записку с требованием явиться срочно, но не так чтобы очень, и пошла спать, чувствуя, что будет следственная сенсация.
Йольке Шпулец приставили к горлу бритву. Похоже, что это излюбленный аргумент всех мафий, и тут нечему удивляться. Иметь бритву законом не запрещено, а оружие это, такое простое в обслуживании, самим своим сверканием наводит на несчастную жертву ужас и кровь в жилах замораживает.
Из деревни от матери, которая воспитывала её ребёнка от первого брака, Йолька вернулась, уже зная о смерти Дерчика, потому что время от времени смотрела телевизор и даже читала газеты. Она вошла в собственную квартиру, за ней ворвалась чёрная фигура, которая караулила её на лестнице. Фигура не тратила времени на предисловия, повергла Йольку на пол одним ударом в солнечное сплетение, потом привязала к креслу и сразу же приставила к горлу бритву.
— Куда он спрятал плёнку? — спросил злобно бандит.
Йолька бандита узнала, поэтому испугалась только немножко.
— Какую плёнку? — спросила она с некоторым трудом.
— Не финти, корова. Ты сама знаешь. Куда? Йолька сделала одно-единственное доступное ей движение, то есть пожала плечами. Бандит посильнее прижал бритву и пообещал многочисленные телесные повреждения, вплоть до ведущих к летальному исходу. А пряником должны были послужить пять миллионов злотых. Йольку ни миллионы, ни обещание оставить в покое не соблазнили, она расплакалась и сказала, что не знает, о чем идёт речь, на что бандит ответил, что она, значит, уже не нужна и можно её спокойно убирать. Продолжения сотрудник Юзека Вольского ждать не стал, потому что понимал, что у нервного бандита может дрогнуть рука. Насколько тот владеет собой, он не знал, а рисковать не хотел.
Отвязанная от кресла Йолька проявила удивительный здравый смысл и сразу пошла на сговор. Её страшно обрадовал вид бандита, которого уводила полиция, и она осуществила предложенный ей план действий: на пораненную шею наклеила пластырь и в субботу утром отправилась на бега.
В этом не было ничего странного, ведь только там она могла получить самую точную и свежую информацию, а её интерес к происходящему был вполне естественным. Пропуск у неё был, Дерчик это ей в своё время устроил, она знала половину персонала и бывала даже в жокейской раздевалке. Настроение у неё было весьма мрачное, чему, впрочем, никто не удивлялся. Она обменялась парой слов с Бяласом, потом довольно долго разговаривала с представительницей любительского спорта Котяковской, уронила слезинку, вытерла глаза и вяло разрезала программку, которую ей для утешения презентовал Врублевский. С Глебовским Йолька совершенно не хотела разговаривать, хотя он несколько раз пробовал к ней обращаться.