Бег по краю

Таланова Галина

Ей было забавно наблюдать, как нестарый ещё директор, завороженно смотрит, словно кролик на удава, на яркую молодую сотрудницу и принимает решение вопреки всякому здравому смыслу и нормальному функционированию отдела. Принимает решение просто так, повинуясь древнему инстинкту и зову природы, просто потому, что ему хочется угодить и завоевать расположение этой молодой девицы. Он начал уже стареть, но ещё не ощущает своего возраста, наметившейся лысины и запутавшихся среди смоляных прядей нитей серебристой паутины, своего пока едва наметившегося брюшка, рост которого, будто у беременной, не остановить никакими диетами и бурными ночами… Лидия Андреевна симпатизирует директору, и ей жаль, что этот умный человек становится игрушкой в руках своего подсознания и эмоций, захлёстывающих его, точно непотопляемый плот волной от проходящей мимо моторки, и он утрачивает способность трезво оценивать ситуацию. В её детстве была такая забавная игрушка… лопатка, наподобие теннисной. На этой дощечке

стоит гордый петушок с блестящим, будто напомаженным, красным гребнем, а сквозь дощечку к петушку протянуты тонкие еле видимые нити. Если за эти нити потянуть, то петушок начинает забавно стучать клювом по дощечке, переставая быть важным петушком и пытаясь склевать невидимые зёрна. И так было грустно, что этот интеллигентный, очень умный мужчина становится похожим на петушка, клюющего пластиковую дощечку в поисках того, чего на ней нет, просто от того, что очередная смазливая девица потянула за ниточку. Жаль было видеть его утрачивающим чувство реальности и на мгновение забывающим, что начальник-то он не самый главный, а есть директора поглавнее, которые запросто могут бросить игрушку себе под ноги, и тушка петушка тихо хрустнет, раздавленная каблуком.

Люди тоже живут по законам стаи или стада… Не стайный, значит: ату его, ату! Всё, что непонятно для тебя и на тебя не похоже, из стаи изгоняется. Ворона не может оставаться белой, если она летает сквозь дым выхлопных газов из фабричных труб… А если она пролетает через него незапачканной, значит, тут что-то не так… Значит, это и не ворона вовсе, а маленький лебедь… И даже, если его пропустить через печную трубу, полную сажи, он останется лебедем, хотя и станет чёрным… А чёрный лебедь в стае – чёрный принц, имеющий свой голос в отличие от лебедей-шипунов… Только вот птица он неперелётная… Так и живёт чёрным изгоем среди белых снегов и чёрных ворон, пряча душу от любопытных и завистливых взглядов… Так и работают люди годами…

Как-то она вышла во двор и увидела, что вход в их гараж зарос дачными клёнами. Они стояли, уже начав желтеть и бросать под метлу дворника свои листья, почему-то свёртывающиеся в трубочки, будто листы старой исписанной бумаги. Теперь в гараж можно было попасть, только срубив эти клёны… Она вспомнила, как рубили эти клёны в деревне, как они, рухнув, неожиданно открыли такой необъятный простор… Как эти клёны проросли сквозь асфальт у гаража? Это было странно и необъяснимо, но они росли, тесно переплетаясь тугими ветвями, наглухо перекрыв вход в гараж, искривлённые, копирующие движение скособоченной яблони, когда-то выросшей под крылом их предков. И снова клёны роняли свои крылатые семена, которые несло ветром на проезжую часть под колёса проходящих машин и автобусов… Скольким из них суждено теперь будет притулиться в городе у такого же заброшенного гаража, хозяин которого больше не открывает его дверь? Единицам? Всё зарастает в этой жизни – и однажды видишь, что входа больше нет.

108

Она теперь твёрдо знала, что не работа – главное в жизни, а твои близкие, но почему-то требовала от подчинённых работы на износ, забывая, что у тех могут быть какие-то свои личные проблемы.

Иногда она слышала разговоры своих молодых сотрудниц о своих родителях и ужасалась даже не тому, что те говорят о них, а с какой желчью в голосе, будто содержимое желчного пузыря было заброшено в пищевод при неукротимых рвотных позывах. Слушала о том, как родители изводят их и делают невыносимой их жизнь, которая тоже пройдёт очень-очень быстро. Она соглашалась про себя, что жизнь пролетит стремительно, и думала о том, что их дети будут вот также источать недовольство, говоря о них самих. Неужели и её дети о ней так думали? Но ведь она всё делала для своих детей, чтобы они выросли здоровыми, образованными и воспитанными… И больше всего на свете боялась, что с ними может что-то случиться.

Некоторые звери могут съесть своих детёнышей, например, холоднокровные рыбы. У млекопитающих такое редко, но и они могут загрызть своих новорожденных детёнышей. Потом просыпается инстинкт материнства…

Лидия Андреевна слушает, как сотрудница орёт на мать, видимо, выговаривающую дочери, что та ушла без шапки. Ледяной волной её окатывает по грудь рассказ другой, как только что вышедшая из больницы после предынфарктного состояния мать не пускала её в командировку в Чечню – и единственная дочь в отместку за это ни разу не позвонила ей оттуда.

Иногда она думает, что случись что-то с ней, никто о ней даже не вспомнит. Она так и умрёт. Будто мостик к внешнему миру разрушен. Поддерживающий его столб снесло течением – и мост рухнул, болтает теперь вдоль реки своё посеревшее тело, полощет его среди жёлтых кувшинок, выглядывающих на поверхность, словно головы змей. Её даже никто не хватится. Найдут по запаху несколько месяцев спустя. Разве что кот от голода орать будет.

В выходные стала перебирать фотографии родителей, детей, мужа. Смотрела на фотографию своей малышки и на мамину детскую и поразилась тому, насколько это одно лицо. Один и тот же распахнутый взгляд,

обращённый в небо. Время сравняло всё. Запросто можно положить в альбом на место маминой фотографии портрет дочери и наоборот… Как всё-таки быстро проходит жизнь! И что с нами делает время, превращая жизнь улыбающейся малышки, бережно спелёнатой пуховым одеялом, в пыль… Вот тут она тоже в кроватке, грызёт режущимся зубиком металлический поручень. Она уже стоит и пока ещё не упадёт никуда. Натянутая сетка на кроватке, похожая на рыболовную, надёжно охраняет её от падения. Тут она на руках у папы. Родные руки так крепко держат её, что она уж тут не упадёт точно, эти руки её не выпустят. Ей тепло и спокойно у него на груди. Головка прислонена к его плечу… Баю-баюшки баю, не ложись ты на краю… Это потом край окажется обрывом, за которым пропасть… А пока от пропасти она отделена рыболовной сеткой… Тут она девочка с бантом-пропеллером, танцующая в цветущем майском саду, а тут девочка постарше с тугими косицами и набитым книгами портфелем… А вот тут она в компании с будущим мужем и Фёдором. Они растягивают одеяло на серой траве, которая тогда была ярко зелёной, и смеются, перетягивая одеяло каждый на себя… А тут оба молодых человека, как по команде, одеяло отпускают – и она летит пока ещё не в пропасть, а на мягкую разомлевшую от сошедших снегов землю, волоча за собой по земле съёжившееся одеяло и растерянно улыбаясь. Ещё все живы и ещё не все родились, чтобы уйти в небытие. Она подумала, что когда и она уйдёт туда, откуда никогда не возвращаются, эти пожелтевшие фотографии кто-нибудь ей мало знакомый соберёт в изжёванный полиэтиленовый пакет и вынесет на помойку… И маму, и папу, и брата, и Андрюшу, и Васю, и Гришу – маленьких и постарше, и совсем уже выросших – всё пыльный ворох пожелтевшего сора… Зачем человеку воспоминания из чужой жизни, в которой его не было? Мусор, старый хлам, засоряющий отремонтированную квартиру. С ней уйдут не только фотографии, но и её родители, её муж, её дети, которые, пока она жива, всё равно ещё живы, хотя и живут внутри неё. С ними можно разговаривать, и она очень часто слышит их советы и даже приказания. Умершие продолжают любить и жить в тех, кого они любили. А значит, она должна быть, чтобы продлить их жизнь хотя бы в себе…

Как-то раз она поймала себя на том, что очень осторожно ставит стулья на даче на втором этаже ночью, словно боится разбудить кого-то. Она всегда так осторожно их ставила: боялась двинуть ножкой стула. Теперь эта предосторожность не имела смысла: разбудить она могла только мышей…

Однажды утром она посмотрела на себя в зеркало – и ужаснулась. На неё смотрела сморщенная старушенция с сизыми космами, торчащими пенькой в разные стороны; глаза запали и воспалены, будто от репчатого лука – и сами напоминают красный лук, под глазами синяки, точно на серой безжизненной штукатурке, от которой отколупали кусочек, скулы обострились, как на обтёсанном камне. Но не этому она ужаснулась, а тому, что из зеркала на неё снова смотрела её мать.

109

В один из зимних осенних вечеров Лидии Андреевне позвонили из милиции. «Нашли убийц», – мелькнуло у неё в голове. Попросили завтра прийти.

Она не спала почти всю ночь, снова и снова прокручивая, как затёртую киноленту, свою жизнь, то убыстряя просмотр, то замедляя, перескакивая с одного кадра на другой в нетерпении, силясь вспомнить то, что зарастало, как выжженное поле, неизвестно откуда принесёнными ветром семенами дикой травы, с редкими, заблудившимися средь неё прутиками кустарников… Утром на подгибающихся и дрожащих ногах, точно пьяная, пошла к следственному изолятору, спрятанному за высокой стеной из красного кирпича, ощерившейся по краю натянутой колючей проволокой. Её мотало из стороны в сторону и в душе она чувствовала подкатывающийся тошнотой страх и нежелание новой боли, делающей жизнь невыносимой, как у умирающего от онкологии. Она уже не хотела ничего знать, никаких страшных подробностей, она боялась их знать.

Следователь был новый, совсем не тот, с кем она общалась по делу Гриши. Он показался ей на редкость интеллигентным, взял осторожно её под руку и усадил в кожаное кресло.

– Вы только не волнуйтесь. Вам надо будет пройти опознание. Это ваша дочь? – он сунул ей фотографию.

На фотографии полулежала на диване Василиса с восковым лицом и смотрела на мать серыми пластмассовыми глазами. Белое, похожее на подвенечное, платье с рюшами Лидии Андреевне было незнакомо. На её ногах были одеты какие-то розовые колготки и белые незнакомые туфельки. Другой была и причёска у дочери: она никогда не заплетала волосы в косу, уложенную короной на голове…

Лидия Андреевна вздрогнула, как от кипятка, зажмурилась, тряхнула головой, решив, что стресс последних лет дал о себе знать и у неё начались галлюцинации. Но фотография не исчезла. Она по-прежнему была зажата в побелевших костяшках пальцев и леденила ладонь своей глянцевой поверхностью, раскатанной, будто лёд на тротуаре.

– Что это?

– Хотите успокоительного? – спросил следователь, ласково заглядывая в глаза, будто влюблённый мартовский кот. – Вам надо будет пройти опознание дочери в морге.