Байстрюки

Кузовков Виктор Владимирович

Обмылок

На сердце – ни легко, ни тяжело

Не ноет перебитое крыло,

Не плачет скрипка на чужом балконе

Не плачут лики на седой иконе

«Костлявая» не дышит мне в затылок

Не лезет под ногу задиристый обмылок

Глаза не режет от густого дыма

Лишь струйкой дыма жизнь проходит мимо…

На сердце – ни легко, ни тяжело

На крыше снова шифер сорвало

Но что мне этот слякотный пустяк

Когда

на сердце – серый полумрак…

Орбиты

Ну что поделать, если лбы

О стены в кровь разбиты?

Бейсбольной битою судьбы

Разведены орбиты

И без тебя проходит жизнь,

До станции конечной

И нам, похоже, не сойтись

Ну, разве что на встречной…

Не судьба

На мой последний хрип,

На мой последний стон,

На мой последний всхлип –

Come on! Come on! Come on!

Был короток мой век,

И взлёт был невысок…

Не удался разбег

Носок –

– в песок…

Истрачен весь запал

И порох отсырел…

Я не на то запал

И не туда смотрел…

Не тем кричал: – «Держись!»,

И руки жал – не те…

И провисел всю жизнь

Не на своём кресте…

Не подлость, не навет,

Не злая ворожба…

Не чей-то злой совет,

А просто – не судьба…

Золото слез

Золото слёз отзвенит в тишине,

Мир, умирая, поплачет по мне,

И сложат поэты, скупые на лесть,

Скорбную оду в мою… Не прочесть

Мне эту оду… Ну что же… Ну что же…

Мир, мы ведь были с тобою похожи!

Ты был нелеп, суетлив, суматошен…

Я? Да всё то же! Плюс – неосторожен,

Неосмотрителен, неотморожен,

И так же, как ты – усложнён, но не сложен.

Мне – приговор, и тебе – приговор…

Время бежит, как удачливый вор,

В мешке унося и года, и надежды,

И первой любви золотые одежды…

А мир подчиняется времени бегу

И катит, и катит пустую телегу

Вдаль, по ухабам осад и сражений,

Мелких побед и больших поражений…

Осиновый кол

Обойдя все ухабы, объехав все ямы и кочки,

На последнем дыханье сумев заползти в эпилог,

Я на чистом листе порасставлю все строчки и точки –

Только дат не поставлю, как вечности странный залог…

Ничего

не случится, когда ослабевшие руки

Вдруг уронят перо, и чернильницы высохнет дно…

Жизнь меня обрекла на усталость, тоску и разлуки –

Смерть подарит свободу, признание, но…

Но мне всё-таки грустно, мне всё-таки жаль расставаться

С тёплым ветром июльским и чистым осенним дождём,

И мне кажется, стоит признать и признаться –

Мы не ждём избавленья, и даже свободы – не ждём…

Кто-то Глюка сыграет на флейте, а кто-то на скрипке – Вивальди,

Ну а кто-то загонит мне в сердце осиновый кол…

И я вспомню того, кто, рисуя цветы на асфальте,

Ничего не искал, но, как будто бы, что-то нашёл…

Ночь

Ночь…

То есть не то, чтобы ночь,

а просто – космический мрак.

Звезды уносятся прочь.

В даль. В бесконечность. Как

искрящая мошкара

в вихрях кильватерных струй.

Кто-то сказал вчера –

– "Веруй, но не воруй

веры у дурака.

А запашок носка

лучше, чем розы дым,

если – твоя нога,

а роза – пахнет другим".

А роза, и вправду – не мне

пахнет, сводя с ума.

Но сводит, что странно – меня…

Плакать, судьбу кляня,

Глупо – полна сума

Пряников и камней…

Может быть, ей помочь

И сделать пошире шаг?

Но…

Длится и длится ночь…

То есть не ночь, а – так,

просто – кармический шок,

вязкий, полуночный бред,

да черных небес мешок

наголову надет…

День метельный

День метельный,

бред постельный,

синих вспышек маета.

Крест нательный,

стон свирельный,

да сухой удар хлыста.

По спине – до самых почек!

По мозгам – до глубины!

До невысказанных строчек…

До непризнанной вины…

Душа наивного…

Душа наивного, но дерзкого поэта!

Ты пила черными губами вожделенья

безумия серебряную воду –

– тебя тошнило розовой тоскою!

Не слушали пылающие уши

Горящих твоих щек увещеванья.

И сердце билось, словно птицы крылья,

И разбивалось, как хрустальный идол…

Ты плачешь над разбившимся? Как глупо…

Стекло души лишь на морозе хрупко!

А кто-нибудь подышит на осколки,