Барский театр
Шрифт:
Морозова постепенно познакомилась со всеми окрестными завсегдатаями бабкиного шинка — любителями просветленной опаловой самогонки и соленых корнишонов.
Однажды визави Морозовой оказался тот самый ценитель «Черного квадрата».
На этот раз про Малевича он не спрашивал. И ширинка у него была застегнута.
Алексей (оказалось, так его зовут) после второго стакана высококачественного бабкиного напитка стал снова настойчиво приглашать Морозову посмотреть на его фрески.
Морозова вежливо отказывалась.
—
— Злая только когда голодная, — возразил Алексей. — Так когда придете?
— Как-нибудь позже, — отвечала Морозова.
— Как знаете, — сказал Алексей и ушел.
Бабка затопила печку. Морозова воспользовалась этим и разложила на лежанке свои работы — сушить.
— Что это Алексей мне всё про фрески говорит? — спросила Морозова бабку, помогая ей мыть посуду.
— Это он про картину в евоном доме. На стене нарисована. Да почитай, такие картины в каждом доме в Господском есть. Да и у меня тоже есть. Только я, как в эту избу переехала, такое безобразие сразу ковром занавесила. Хочешь, покажу?
Морозова согласилась. Ей было любопытно взглянуть на фрески в деревенской избе. Такого она еще никогда не видела.
Бабка приподняла ковер, скромно отвела глаза в сторону и стыдливо захихикала. Морозова с удивлением посмотрела на бабку, не ожидая от импровизаторши-матершинницы проявления таких целомудренных чувств.
Под ковром действительно была фреска. Очень грубая копия «Союза Земли и Воды» Рубенса.
Морозова как профессионал отметила, что художник был сильно ограничен в красках (охры у него был дефицит, а берлинскую лазурь он заменил малахитовой зеленью). Вместе с тем бросался в глаза и смелый мазок мастера и его незаурядная фантазия — художник пририсовал Нептуну огромную корону, а Кибеле — богатое ожерелье.
Судя по маргиналиям на фреске, этот дом сменил немало хозяев. Все комментарии касались, естественно, взаимоотношения полов (Морозова обнаружила, что картина была явно дореволюционная, так как некоторые слова несли в себе букву «ять»), причем позднейшие художники многократно пытались увеличить женственность властительницы Земли.
— Вот стыдоба какая, — произнесла хозяйка, с умилением взирая на зеленоватого мужчину в самом расцвете лет.
— Ну почему же стыдоба, — возразила Морозова. — Это классика. Копия Рубенса. Или лучше сказать — вариации на темы Рубенса. Интересно, кто ее рисовал, в этой деревне?
— Я этот дом прямо с картиной и купила, — отвечала старуха. — Хотела сначала стену побелить, чтобы срамоты не видеть, а потом ковер повесила. Время будет — побелю.
— Не надо, оставьте. Это искусство. А все-таки, кто это рисовал?
— Говорят, артисты в этой деревне раньше жили.
— Да нет. Артисты в театре играют. Да еще в кино
— Не знаю, не знаю, — не стала возражать старуха. — Говорят, артисты жили, а кто это безобразие нарисовал — того не ведаю. Да такие картины, почитай, в каждом старом доме были. Вот на днях и Алексей в своем доме такую же на стене нашел.
«Надо же, не врал Алексей, — подумала Морозова. — Значит и у него есть домашние фрески». И вслух спросила бабу Свету:
— А почему он только недавно картину обнаружил, а раньше не видел? Она у него тоже ковром завешена была?
— Да нет, обоями заклеена. Вишь, стена у него упала, обои отлепились, он ее и увидел.
— Тоже «Союз Земли и Воды»?
— Чего?
— Ну, Нептун и Кибела, — и догадавшись, что бабка и на этот раз не поняла, добавила — ну, мужчина и женщина, как у вас?
— Нет, только баба и то только половина. Верхняя. Да давай сходим, посмотрим, раз тебе это интересно.
— Да неудобно!
— Если хочется, то везде удобно! Неудобно одной молодой женщине к неженатому-холостому мужчине ходить. А мы удвоем пойдем. И потом, ему ко мне ходить самогонку пить — удобно, а нам неудобно?! Айда!
Старуха с Морозовой подошли к калитке соседской избы.
— Алексей, ты дома? — крикнула старуха и толкнула калитку.
— Дома, — отвечал невидимый Алексей. — Подожди немного. Сейчас собаку покормлю и освобожусь.
— Это дело сурьезное, — сказала баба Света, торопливо выходя на улицу и увлекая за собой Морозову. — Придется подождать.
На пороге показался Алексей. В руках у него была кастрюля. Из дома раздался оглушительный собачий лай, а потом — и вой.
«Как собака Баскервилей», — с тревогой подумала Морозова, на всякий случай прячась за бабку.
Алексей меж тем вылил содержимое кастрюли в миску, потом вернулся в избу. Оттуда послышались приглушенные звуки борьбы человека и животного, невнятный голос Алексея, прерываемый собачьим визгом.
Наконец дверь резко распахнулась, и из нее стремглав вылетел огромный рыже-белый спаниель. Оглушительно лая, он бросился к миске. Морозова успела заметить, что на его голову был натянут кусок старого женского чулка. От этого кожа на голове пса подтянулась, и глаза стали раскосыми и безумными, как у татарского воина с картины Ильи Глазунова. Спаниель, мельком взглянув на стоящих за калиткой посетительниц, ткнулся мордой в миску и замолчал. Слышно было, как он с чавканьем насыщается. Опасливо поглядывая на спаниеля, к ним подошел Алексей и рассказал Морозовой, почему его собака ест в чулке.