Барракуда
Шрифт:
Этер так и поступил. С самого раннего утра он притаился в кустах рододендронов возле могилы. На могилу Синтии Суражинской пришла черная медсестра клиники «Континенталь».
– Добрый день, Люсьен! – Он остановился возле коленопреклоненной женщины, которая зажигала лампадку с маслом.
Испуганная, пристыженная, словно она делала что-то дурное, негритянка молчала.
– Почему эта женщина не пришла сама, почему ты ее выручаешь, Люсьен, даже в день памяти?
– Никого я не выручаю. Я прихожу сюда каждую субботу, под моей опекой весь сектор. Я выпалываю сорняки,
– Дай мне адрес матери Синтии.
– Я никогда ее не видела и не знаю, где она живет.
– Ты лжешь. Ваши дети родились одновременно в одном и том же месте. И ту же ночь записали как начало моей жизни.
– Я ее не знала. Ты ошибаешься, Этер, если считаешь, что цветную санитарку поместили в том же отделении, что и белых дам. Так далеко терпимость не простиралась. Да, я родила там Болдуина, но в небольшом здании для низшего персонала, а не в изысканных павильонах с цветочными названиями, где лежали богатые пациентки.
– Она-то была бедна. Но почему, когда я пришел к тебе, ты открестилась от клиники Орлано Хэррокса?!
– Чтобы избежать твоих расспросов. Я ничего не знаю и знать не хочу о женщинах, которые родили своих детей в ночь твоего появления на свет, Этер. Очень прошу, оставь меня в покое и не приходи больше в мой дом.
Ничего больше он не смог от нее добиться.
Этер проверил в конторе кладбища: Люсьен не лгала. Вот только работать здесь по субботам она начала не с момента поступления ее сына в Гарвард, а в начале пятьдесят восьмого года. К тому же при заключении контракта Люсьен поставила особое условие, что будет убирать именно тот сектор кладбища, где находится могила дочери Ядвиги Суражинской.
Поведение Орлано Хэррокса во время разговора в бостонской клинике немедленно возбудило подозрения Этера. Станнингтон-младший особенно чутко ощущал, когда с ним разговаривали люди, зависимые от его отца. Поэтому он продолжал свои расследования, а те, в свою очередь приносили ему новые факты.
– В тот день, когда я появился на свет, если судить по всем официальным документам, доктор Орлано Хэррокс, до тех пор не видевший в глаза ни одной акции, стал обладателем сорока девяти процентов акций клиники «Континенталь», которыми доселе владел мой отец. А отец купил всю клинику через подставных лиц за четыре месяца до моего появления на свет.
Одна ниточка тянула за собой другую, поиски напоминали раскручивающуюся спираль. Еще виток, и еще, и еще… расследование захватывало.
За пятнадцать месяцев до даты его рождения, вписанной в метрику, Ванесса купила себе дом в Ножан-сюр-Марне, и уехала во Францию, а ее сын Артур, тогда восьмилетний, был переведен из роскошной психушки Сан-Франциско в такую же, но в Лаго-Маджоре.
В течение почти полутора лет Ванесса ни с кем не общалась, с ней не могли связаться даже ближайшие родственники. Она затаилась в доме на улице Ватто, как в осажденной крепости.
Пошли слухи, что ее там вовсе даже нет, что Ванесса лечится от нервного расстройства в швейцарской клинике. Другая сплетня вызвала всеобщее возмущение:
Осенью пятьдесят седьмого года разразился очередной скандал. Станнингтон привозит из Бостона сына и передает его под опеку старой бабки – женщины, которую никогда не видели в обществе. Она живет в Роселидо, усадьбе на взгорье Съерра-Мадре, словно в монастыре.
Младенец совершенно нормален – разносится весть, которая душит все надежды клана на наследование хотя бы в отдаленном будущем. Род Станнингтонов трясется от негодования: у этого парвеню, потомка простого мужика, который присвоил их почтенную фамилию, хватает наглости завести наследника. Не считаясь ни с чьим мнением, он неизвестно от кого породил ребенка, чуть ли не на глазах законной жены, а теперь передал этому ублюдку их замечательное имя!
Если судить по метрике, мать ребенка зовут Люсьен Бервилль, но это ничего не объясняет. В их кругах такая женщина никому не известна, никто ее не видел и никогда не увидит.
Ванесса, по-прежнему недоступная ни для кого, пребывала во Франции. Когда малышу исполнилось шесть недель, она подала в суд иск с требованием отдельного от супруга проживания и с тех пор жила в Европе, даже не заглядывая на родной континент.
После того как Этеру удалось восстановить события давно минувших дней, он лишний раз убедился, что отец лжет. Разрыв с Ванессой произошел незадолго до рождения Этера, и именно сын стал непосредственной причиной разрыва.
Этер подытожил добытые сведения.
Его вес при рождении совпадал только с весом Дугласа Арно-Винтера, который появился на свет на несколько минут раньше его.
Отец Этера купил клинику «Континенталь» за четыре месяца до рождения сына.
Отец окончательно расстался с Ванессой через шесть недель после рождения Этера. Ему исполнилось четырнадцать лет, когда отец проронил, что мать Этера ушла от них, когда малышу было шесть недель. Этер не забыл этих слов.
Отказ от работы, путешествие из Нью-Йорка в Бостон, оплата дорогостоящей клиники, потом столь же элитного места на кладбище и ухода за могилой умершего новорожденного – даже на один такой расход не хватило бы денег у бывшей уборщицы из нью-йоркского офиса «Стандард Ойл».
Имя и фамилия матери в его метрике совпадают с именем и фамилией черной санитарки, которая в ту самую ночь родила в клинике «Континенталь» сына, очень светлокожего негра. Но ту же фамилию носят дальние родственники настоящих Станнингтонов, которые живут в Канаде и гордятся происхождением от старинного бургундского рода, ныне почти угасшего.
Люсьен Бервилль, нанимаясь на кладбище, заранее оговорила, что будет ухаживать за участком, где похоронили ребенка польской иммигрантки, которой, по ее словам, она никогда не видела.