Барракуда
Шрифт:
– Слыханное ли это дело, месье, вместо того чтобы убирать снег, собирают правительство и оно решает, как убирать снег! А налогоплательщик платит! Так на что же идут наши кровные денежки?
А мы тем временем контрабандой протащили «буржуйку», которую консьержка по доброй воле ни за что не впустила бы в дом из страха перед пожаром. К тому же в контракте подобные удобства для жильцов чердака предусмотрены не были.
– Луи Пятнадцатый! – рассмеялась Исмаиля при виде печки.
Цилиндрическое туловище на кривых ножках с потертыми украшениями напомнило ей стиль рококо. Кличка прилипла, печка стала
Весь мир словно сговорился против нас. Дотации Свена начали поступать с перебоями, регулярно ему посылали только скудный прожиточный минимум. Родители изо всех сил демонстрировали недовольство затянувшимся студенчеством сына, который должен был учиться всего четыре года, а пребывал в Париже целых шесть.
С моим счетом, куда переводил деньги отец, творилось то же самое, что с температурой за окном. Остаток на счету резко полетел вниз, пока не достиг нуля. Почтенные и экономные французские буржуа, нанимавшие в качестве домработницы Исмаилю, в остальное время будущего социолога, уехали в Шамони и завязли там из-за снегопада. Исмаиля осталась без работы и без денег. Финансы Этера давно иссякли.
Всю нашу шайку содержали швед с македонцем, которые мыли посуду в забегаловке, куда я не показывался, чтобы не навлечь на бистро месть Станнингтона-отца.
В поисках резервов Исмаиля ликвидировала свою квартирку, но на этом мы не разбогатели, потому что Свен должен был зарегистрировать ее как дополнительного жильца – консьержка слишком хорошо знала наши отношения.
Зато югослав переехал к нам без всякой бюрократии. Так у нас появился второй жилец на халяву плюс пятьсот франков в месяц, которые он до сей поры платил за койку в подвальной комнате, где кроме него жила еще тьма народу. Этот «пансионат» возле площади Республики держал серб-эмигрант.
Когда наши финансы пели особенно скорбные романсы, неизвестно откуда заявился парнишка, этакий Пэк из «Сна в летнюю ночь», с иссиня-черной шевелюрой. Ему было лет пятнадцать. Я никогда прежде его не видел. Он позвонил в дверь Свена. С тех пор как с нами поселился Отокар, я никому не открывал дверь.
– Я застал американца?
Мальчишка с любопытством оглядел нашу пещеру, сбросил с плеч шерстяной башлык и тряхнул головой. Волосы до плеч поддерживала индейская плетеная тесемка. В тот сезон это был писк моды, все подростки щеголяли с подобными тесемками, подражая теннисисту Бьорну Боргу. Красно-желтая повязка подчеркивала оливковую кожу, темные глаза и длинные, загнутые кверху ресницы. Парень походил на араба, в этом возрасте арабские мальчишки напоминают красивых девушек.
– В чем дело? – ответил я вопросом на вопрос.
Выглядел мальчишка вполне безвредно, но сначала я хотел узнать, зачем ему понадобился Этер.
– Вы не бойтесь, я друг, – серьезно ответил парень.
По-французски он говорил плохо, но мое ухо, ежедневно оскорбляемое выговором и ошибками лиц пяти национальностей, не могло угадать, какая же теперь нация бьется насмерть с языком Вольтера.
– Я ничего не боюсь, – наставительно ответил я сопляку. – А ты кто такой?
– Микеланджело.
– Буонарроти? –
Уж если он на кого-нибудь и походил, то не на уродливого скульптора, а на молодого Давида его работы.
– Микеланджело Оверола. – Прелестный рот изогнулся в улыбке. – Я принес американцу деньги.
– Так бы сразу и сказал. Этера нет дома. Я дежурил возле Людовика. Станнингтон куда-то пошел, не сказавшись, Исмаиля со Свеном еще не вернулись из города, а Отокар пахал в баре.
– Располагайся. Кто же прислал американцу деньги?
– Маммина возвращает с большой благодарностью… О, вот это класс! Круто! Можно посмотреть? – Восторг относился к моей сумке, которая висела в изголовье кровати.
– Можно, – великодушно разрешил я.
В этом сезоне Латинский квартал одевался в военном стиле: куртка, штаны военного покроя, высокие сапоги, а высшим шиком была помесь вещмешка с ягдташем, который носили на лямке через плечо.
У моей сумки верх был обшит серебристой щетинистой кабаньей шкурой, а по бокам шли два ряда газырей. Сумку в охотничьем магазине на Новом Святе в Варшаве купила мама и прислала с оказией, чтобы ребенок в далеком Париже не чувствовал себя, боже упаси, бедным родственником и не обзавелся комплексами.
– Мне надо идти, маммина велела скорее возвращаться. Я оставлю деньги у вас.
Я принял десять тысяч франков и вместе с мальчишкой вышел из дома.
– Не надо меня провожать! – возмутился подросток.
– Я иду в магазин, ты даже не знаешь, как вовремя твоя маммина отдала долг!
– А деньги всегда вовремя, – улыбнулся Микеланджело Оверола и пропал за метелью.
Я накупил всякой вкуснятины с учетом пристрастий нашей интербригады. Всем надо было разговеться после стольких недель капустной диеты, которую хуже всех переносила, вернее, не переносила Исмаиля. Поэтому я постарался не забыть о «пальчиках Фатимы» – пирожных, по которым она больше всего тосковала. Вернувшись в каморку, я первым делом выставил в коридор котелок с почтенным бигосом, и открыл иллюминатор нашего ледокола, чтобы выветрить присущий этому блюду букет. Почти сразу, один за другим, заявились все жильцы. Как всегда, Исмаиля не оценила моих усилий.
– Смердит, как в норе у скунса. – Марокканка раздула тонко вырезанные ноздри. Возвращаясь с улицы, она часто говорила что-нибудь в этом духе. – Открыть окно? – неуверенно спросила она.
– От вони никто еще не умер, – наставительно отозвался я, – а вот от мороза Наполеон проиграл российскую кампанию.
– Оливки, вино, вестфальский окорок, бриоши, «пальчики Фатимы», четыре сорта сыра… – перечислял Свен, копаясь на столе. – Ты великий человек!
– Еще бы! Мы славяне! – тут же встрял Отокар.
Я не долго позволял им идолопоклонствовать, тем более что все требовали объяснить, откуда взялось неслыханное богатство.
– Ты водишь дружбу с бароном Ротшильдом? – вопрошала Исмаиля, изысканно поедая восточное пирожное, истекающее жиром, сахарной глазурью и халвой.
– Нет, всего лишь с нашим личным миллионером. Этер, ужин я закатил за твой счет. Из десяти тысяч франков я истратил двести пятьдесят. Вот сдача. – Я положил перед ним деньги.
– А откуда они у меня? – Он смотрел на банкноты с опаской, как пес на ежа.