Барракуда
Шрифт:
Наверное, рыцарь из баллады этого очень хотел, но ему нужна была лада мудрая, и он загадывал всем девушкам загадку, пока не нашлась та единственная, что отгадала: «Гром сильнее барабана, пекло глубже океана, меч острее рыбьей кости, дьявол злее женской злости».
Рыцарь обрадовался, что девушка такая умная, велел сразу играть свадьбу, и все там были, мед-пиво пили, по усам текло, а в рот не попало.
Этеру страшно понравился ответ разумной панны, а чужой язык звучал так красиво. Мальчик забыл про осторожность и распевал дома,
– Этого нельзя петь, сынок. Это варварство! – сказал отец, едва сдерживая гнев, а ребенок почувствовал себя предателем. Он выдал одну из тайн бабули. Она ведь просила никогда не говорить при отце на ее родном языке.
Он не смел поднять глаза на бабушку.
– Неправда! – с горькой обидой возражала Гранни. – Это очень старая, прекрасная и достойная песня. Ее пели на моей родине, когда еще слыхом не слыхивали ни о каких Станнингтонах, когда еще не выросли деревья, из которых вытесали мачты для их корабля, на котором они прибыли сюда!
– Мой сын должен быть американцем, как я! Не желаю, чтобы он повторял бессмысленные припевки невежественных польских мужиков!
– Выродок, а сам-то ты откуда ведешь свой род?! – Губы Гранни тряслись от обиды и возмущения. – Только благодаря нашим женщинам живет этот ваш английский род. Бог вас покарал за гордыню! Не искушай судьбу, которая стольких ваших детей убила в колыбели и только одного оставила. Это говорю тебе я, твоя мать!
От слов бабки лицо отца побелело.
– Не морочь голову моему сыну!
– Я твоему отцу простила, что он тебя изуродовал, но посмей только малыша с пути сбить! Прокляну! Из-под камня могильного руку вытяну – и прокляну!
Они бросали друг в друга злые слова, слишком занятые воспоминаниями о действительных и мнимых обидах, чтобы вспомнить о мальчике. А он трясся и беззвучно плакал. Сердце его разрывалось между бабкой и отцом. Они в тот миг забыли о нем, словно его не существовало.
Он бросился на пол, заколотил ногами, завопил что есть мочи. И в первый раз понял, какую власть имеет над ними. Отец опередил Гранни и подхватил его на руки.
– Мужчина не плачет, Этер! – Отец мечтал сделать из сына американского супермена.
«Джентльмен очень скупо выражает свои чувства и не проявляет эмоции в присутствии людей» – так наверняка сказал бы его наставник, сторонник британской сдержанности.
«Не стыдись плакать, природа дала слезы и женщинам, и мужчинам, значит, они нужны и тем, и другим», – услышал бы он от бабушки, простой женщины, которая знала свое: если человек от горя поплачет, то ему легче делается.
Теперь, в объятиях отца, счастливый от заново обретенного согласия с миром, он пробовал угодить сразу всем, но мог только реветь, как ослик Сиротка, когда тот бывал чем-нибудь недоволен.
На следующее утро после всех переживаний малыш проснулся посреди знакомой мебели, но не в своей комнате. Через совсем другое окно виднелась другая часть
– Доброе утро. – Над ним наклонилось ослепительное видение, похожее на фею.
Мальчик смотрел на видение из-под ресниц, не уверенный, что проснулся.
– Ведь ты не спишь, я вижу, – сказала фея и раскрыла ему объятия. От улыбки на щеках ее появлялись ямочки, а волосы ее были сотканы из света.
– Зачем ты меня сюда принесла?
– Теперь твоя комната рядом с папой. Когда он вернется, ты первый его встретишь. Правда, здорово?
– Здорово, – вежливо согласился малыш. Столько новых впечатлений ошеломили его. – А куда папа поехал?
– Как всегда, на работу.
– Все ездит и ездит, а дитенком совсем не занимается, – повторил мальчик слова Гранни и наконец осмелился задать вопрос, терзавший его с тех пор, как он проснулся и обнял ее за шею: – А ты кто?
Как приятно было ее касаться: такая мягкая, нежная, так чудесно пахла незнакомыми духами.
– А я Кора, я буду о тебе заботиться. Я живу с тобой рядышком, – она показала на дверь.
В ванной (тоже совсем чужой) он нашел свою флотилию корабликов и утят, но они не могли идти ни в какое сравнение с Корой. В ней все было невероятно интересно. Гладкие руки с ямочками у локтей намыливали его, золотистые локоны придерживала повязка. А спереди у Коры две выпуклости.
– А у меня почему таких нет? – встревожился он, когда она ответила, что это грудь.
– Потому что грудь бывает только у женщины, а ты мальчик.
– Ты оч-ч-чень красивая, – оценил ее малыш. – Пойдем, я покажу тебя Гранни.
– А Гранни уехала, – сообщила ему Кора.
Он молчал, пораженный столь внезапным отъездом. Отец всегда уезжал, это было в порядке вещей, и всегда возвращался под конец недели. И так же естественно было, что бабуля всегда была рядом. Сколько он себя помнил, она и разу его не покидала.
Еще не предчувствуя ничего плохого, мальчик обиделся на бабулю, но обида быстро прошла, когда Кора предложила ему прогуляться в городок Стокерсфилд. В его пятилетней жизни это было невероятное событие: до сих пор он никогда не покидал границ Роселидо.
Они помчались в это необыкновенное путешествие в открытой машине, по горной дороге над океанским берегом. Потом съехали в долину, где мимо них проносились виноградники, плантации апельсинов и инжира, противно пахнущие эвкалипты. Мальчик, который до сих пор видел всю эту красоту только на экране телевизора или в домашнем кино, засыпал гувернантку вопросами.
Первый увиденный им город показался Этеру огромным и шумным. На самом деле Стокерсфилд был спокойный городишко, укрытый в буйной зелени. Там жили в основном пенсионеры, решившие провести остаток жизни в жаркой Калифорнии. Городок, полный цветов, слегка сонный. Несколько религиозных сект и одна средняя школа, два-три банка, супермаркеты.