Барракуда
Шрифт:
– Я твое солнышко!
– Не будь гордецом, Этер! – сурово осаживала его бабка.
– Да ведь ты сама так говоришь, я слышал!
– А тебе не пристало так говорить. – И бабка учила его, какой страшный грех гордыня.
Мальчик терпеливо пережидал морализаторский стих бабули. Такое случалось с ней нечасто. Поскольку на него обрушивались сразу несколько методик воспитания, он привык выключать свое внимание, как только воспитательский нажим становился слишком сильным. Естественная защита от взаимоисключающих систем ценностей.
Бабка
– А дед любил лаванду, – делилась она с внуком, сажая лаванду.
Грядки мелких цветов отливали голубым и лиловым. Сушеными цветочками она наполняла полотняные подушечки, раскладывала их по шкафам. Обивка мебели и ковры, шкафы и гобелены пропитывались тонким и нежным запахом. Воспоминания о доме всегда пахли для Этера лавандой.
В полдень Гранни делила взятые из дома припасы. Сначала свою порцию получал Сиротка. Он прятался от жары в тени густой лещины, где брал начало ручеек, и оттуда его ни кнутом, ни пряником нельзя было выманить до самого вечера.
– Мошенник ты, но тоже ведь Божья тварь, – резала бабуля правду-матку в глаза ослику и строго следила, чтобы он мог дотянуться мордой до корма.
Осел кивал, косил хитрым, умным глазом и засыпал стоя.
Накормив Сиротку, они прятались в павильоне с кондиционером. Из портативного холодильника, который привозил на тележке мошенник Сиротка, Гранни доставала жареную телятину, кусок курицы или еще какую-нибудь неприхотливую еду. Она никогда не признавала еды из жестянок, разве что соки.
На десерт малыш получал песочные рогалики с малиновым вареньем. Бабушка пекла их утром, перед походом. Сама она закуривала бежевую сигару.
– Свинство это, да только в этой Америке к чему не привыкнешь! – лицемерно вздыхала она, с удовольствием пуская облако дыма.
При этом попивала кофе, пахучий и смолистый. Кофе и сигары врач давно уже запретил ей; и по приказу сына старухе перестали выдавать с кухни любимые лакомства. В павильоне она прятала постоянно пополняемый запас темных зерен и светлых тонких сигар «Монте-Кристо спесьяль». Гранни с удовольствием нарушала все запреты.
– А кофе ты тоже полюбила в Америке? – спрашивал маленький сообщник и свидетель всех ее безобразий.
В павильоне бабуля была чудесно непедагогичной и из-за этого еще более неистово любимой.
– Пить капуччино меня научила итальянка. Тут лишают кофе всякого вкуса: американцы же его проваривают.
– А в своей стране ты что пила? – Малыш ненасытно выпытывал про тот далекий край.
– Пахту, хлебный квас… Мы его на холодке в погребе держали… в такой дыре в земле, куда по лесенке спускаться надо. Пили отвар из шиповника, мяту зимой кипятком заваривали, а на праздник Божий – и чай с сахарком… от головы его откалывали.
– А что ты ела?
– Борщ из ботвы, кашу со шкварками… клецки с маком и салом…
Бабуля ела там много разных вещей,
Как намучилась бабуля, прежде чем объяснила внуку, что «затирка» – это остатки ржаного теста, которые выскребают из квашни, начиняют кусочком сала или соленой свинины и пекут в печи на листе хрена или капусты, как хлеб.
Гранни так и не научилась как следует говорить на языке своей новой родины, поэтому о далекой юности она рассказывала ему по-польски, а ребенок быстро схватывал смысл незнакомых слов и очарование неведомой страны, о которой нельзя было говорить ни с учителем, ни с папой.
– Ну расскажи еще! – просил малыш, пристраиваясь у бабки на коленях.
– О чем? – прикидывалась бабка непонятливой, хотя прекрасно знала, о чем они должны были разговаривать, когда оставались наедине, и ей было бы ужасно грустно, если бы ребенок не просил этих рассказов.
– О ячменгах.
– Да не ячменгах, а яч-вин-гах!
– Или расскажи про зиму!
Как трудно выбрать из множества интересных тем!
Зимой бабулину страну окутывал снег. Дома стояли в шапках из белого пуха, на голых деревьях нарастал иней. На ярмарку ездили на красивых санках с полозьями, выгнутыми, как лебединая грудь.
В огромных лесах жили рыси: маленькие тигры с кисточками на ушах. А ночами в краю Гранни из курганов вставали погибшие на поле брани витязи, в реках купались русалки и дикие утки, вернувшиеся из теплых стран.
Краски и запахи, так чудесно описанные бабушкой, окрашенные немыслимой тоской, запали в память Этера.
Когда через пятнадцать лет Этер приедет в эту страну, уже зная ее историю, язык, географию, он будет разочарован, потому что так надеялся увидеть там грядки, засеянные вербеной и лавандой, и множество старых добрых женщин, пекущих песочные рогалики с малиновым вареньем.
Но зимой бабушкина родина оказалась совсем как в рассказах. Коней запрягали в оглобли, а веселый звон шаркунцов на масленой неделе несся к небесам задорно и звонко. Курганы витязей раскапывали археологи, а маленькие тигры с кисточками на ушах все еще жили в лесах. От рождения Анны Станнингтон прошло сто десять лет.
Но тогда, в Калифорнии, в жаркий полдень, у малыша после утренних переживаний слипались глаза, и бабушка укладывала его на постели в павильоне и пела ему одну из тех, своих песен.
В песнях рассказывалось про рыцаря, которого ждала возлюбленная, про казака, который из польского стана привез себе невесту, про витязя, которого дома ждала плачущая невеста-лада.
Больше всего нравилась ребенку баллада, героем которой тоже был рыцарь (ну что поделаешь, нет в той стране обычных людей, как гувернер или папа!). Этот рыцарь тоже поехал искать свою долю, но его не ждала плачущая лада, потому что за невестой он и поехал.
– Гранни, а каждый должен найти себе ладу?
– Не каждый, а только тот, кто захочет.