Бар «Безнадега»

Вольная Мира

Ну что? Понеслась?

Тварь вмазывается спиной в стену с такой силой, что по кладке ползут трещины, мелкая крошка с тихим стуком сыпется на пол, тело Ховринки оставляет после себя липкий влажный след.

Плохо, в мои планы не входит разнос Знаменского, а значит, нужно быть аккуратнее.

Я отступаю на шаг, наблюдая за тем, как гончая тут же вскакивает, мотает башкой и снова бросается на меня. Из открытой пасти на пол стекает мутной, вонючей нитью буро-коричневая слюна, с ошметками чего-то мелкого и желтушного внутри.

Под кожей заметно какое-то копошение, шевеление.

Я отступаю еще на шаг, и еще, снова и снова. Тяну время, пробую понять, есть ли под ворохом всей это дряни, душа Куклы, осталось ли от нее еще хоть что-то, и можно ли ее отделить.

Клацают звучно и гулко когти, гончая выгибает спину, почти касается подбородком пола, готовится к очередному прыжку, пока я копаюсь в ее нутре, пробуя рассмотреть то, чего, скорее всего, давно уже нет. Интересно, Игорь тоже был марионеткой, или она сожрала его, потому что смотритель посмел прийти в Амбреллу? Еще и Элисте привел.

Черт!

Я отскакиваю, стараясь ничего не задеть, особенно кандила со свечами – пожар так себе идея – и готовлюсь перехватить пса, стягивая вокруг него сеть. Ад гончей, таким какой он должен быть, почти не заметен внутри сути Ховринки, и все же какие-то его крупицы, какая-то часть собаки еще жива. Отзывается, откликается чуть ли не с готовностью…

Интересно…

Похоже, гончей не особенно нравится подчиняться эгрегору, растворятся в нем, служить. Что-то там все-таки еще осталось от ведущего пса, что продолжает сопротивляться. А вот души Куклы я не чувствую. Никакого намека, ни малейшего отголоска.

Кем она была? И как вляпалась во все это?

– Что же ты убегаешь, падший?
– рычит дрянь.

– Ты себя в зеркало видела? – спрашиваю, отходя еще на несколько шагов. – Собственный запах чувствуешь? Кстати, ты все-таки он или она? Может быть… оно?

Тварь только снова рычит и скалится, отталкивается задними лапами от пола, неповоротливое, уродливое тело из слизи взвивается в воздух. И я сжимаю кулак, дергая, сжимаю удавку. Пес валится вниз, крошит под собой пол, сучит лапами, почти так же, как делало ее тело до этого, хрипит надсадно.

– Ты зря со мной связалась, - цежу сквозь зубы, запуская руку твари в брюхо почти по локоть. Там, скопился и собрался под острыми, толстыми ребрами ад, отозвавшийся на мой зов.

Гончая визжит и хрипит, дергается, пробует вцепиться в меня зубами.

– Лежать, сука, - бросаю, выдергивая из тела кусок… чего-то вместе с пеплом ада. Неплохо было бы добраться до сердца и вытащить его, но я не уверен, что оно есть у твари. Кажется, что у нее вообще нет органов, что она вся состоит из личинок и червей. Они вываливаются из дыры рисовыми зернами и тут же покрываются коричнево-зеленой дрянью.

Кровь? Мясо? Что это вообще такое?

Я отвлекаюсь на миг на все еще продолжающих вываливаться из брюха пса червей, и этого времени гончей хватает,

чтобы вывернуться из пут и все-таки вцепиться мне в предплечье. Клыки входят глубоко, челюсти сжимаются намертво.

Моя очередь рычать и крыть суку матом.

Я хватаю ее за горло, сжимаю пальцы до побелевших костяшек, кончики проваливаются, продавливают рыхлую плоть, брызжет в стороны вонючая, липкая слизь, вот только пасть раскрывать собака не торопится.

Дергается, посылая тело в короткий резкий рывок, и наваливается, наседает сверху, от вони слезятся глаза..

Я изворачиваюсь, отпускаю горло. Гончая все-таки валит меня на пол. Падение неудачное, за спиной слышится хруст, спину пронзает боль.

– Что, теперь не такой самодовольный, падший? – огрызается Ховринка, подаваясь вперед.

И я успеваю всадить ей в глазницу палец, и откатиться, пока она скулит и хрипит от боли. Сука оставляет за собой следы. Скользкие, вонючие. Сильнее шипит на ее теле свет, но и сильнее тлеют мои перья.

Нам не место здесь, нам обоим. Раненную руку немного дергает, крови много, и теперь я понимаю, что Ковалевского Кукла еще пожалела. Ей ничего не стоило перегрызть ему горло. Так почему не стала? Не было времени? Решила, что он ничего не сможет? Возможно.

Сломанное крыло тянет вниз, мешает двигаться, висит безжизненной тряпкой. Тварь напротив тоже особенно счастливой не выглядит.

– Мое самодовольство всегда со мной, не тешь себя иллюзиями, - бормочу и, стараясь не терять времени, сам бросаюсь к псу. Игры кончились. Нет в ней души Куклы, только оболочка осталась. Гончая быстрая, быстрее, чем мне казалось. Она кидается мне на встречу, сбивает с ног. Я все-таки сшибаю одно из кандил, падают градом свечи…

Конечно, мать его, освещенные.

… в тех местах, в которых они меня задевают, вздувается и лопается кожа, покрывается волдырями, как при ожогах. Я взмахиваю рукой, гася все, что горит, тлеет или только пробует тлеть и снова перехватываю инициативу.

Поднимаю кандило и швыряю им в собаку, не обращая внимания на боль, которая прошивает от ладони всю руку насквозь и отдается в позвоночнике. Действует на меня, должно подействовать и на нее. Тяжелая хрень врезается в грудь гончей, почти заставляя ее упасть, а я наваливаюсь сверху, прижимаю эгрегора к полу, тянусь рукой к пасти.

Пора с этим заканчивать. Достало.

Я понимаю, что это будет непередаваемо мерзко, но другого варианта не вижу, разжимаю челюсти суки, давлю сильнее, выпускаю всего себя. Кожу опаляет жаром, Его гневом мгновенно, стискивает, сжимает все внутри, кажется, что давит и колет сам воздух тут. Боль почти такая же, как при падении. Почти, но не совсем. Ее можно перетерпеть. И я терплю. Надавливаю еще больше.

– Давай же, Кукла, - шиплю яростно, - ты же хотела этого когда-то.

– Я хотела не тебя, падший, а твою силу, - рычит она в ответ.