Бар «Безнадега»
Шрифт:
Руку снова немного дергает: «Безнадега сообщает о том, что Элисте в баре, а значит, времени у меня не так много, как хотелось бы.
Приходится ускориться и сваливать из квартиры Куклы. Я сам не знаю, что ищу: просто осматриваюсь и прощупываю пространство. Но здесь на удивление чисто. Присутствия эгрегора почти не ощущается, Ховринка хорошо научилась скрывать свои следы.
Любопытно все-таки, как Кукла вообще попала под ее власть? И зачем пришла ко мне? Возможно ли, что душа Луневой еще жива? Или визит ко мне был продиктован какими-то другими соображениями?
Ответов
Усмешка кривит губы.
Вот оно как, Отец? Оказывается, корень всего зла – знания и логика, неповиновение?
Конечно, ответа и на эти вопросы я не получаю и тоже никогда не получу. Собственно, не особенно и хотелось.
Я закрываю глаза, сглатываю, потому что во рту вдруг становится горько, и мерцаю в подворотню за «Безнадегой». Я знаю, что делать дальше, знаю, как выманить марионетку, знаю, куда забрать труп Алины. Мне не слишком нравится мысль использовать тело в качестве приманки, но других вариантов у меня нет.
Я сосредотачиваюсь на баре и на тех, кто внутри. «Безнадега» позволяет мне услышать даже то, о чем они говорят, почувствовать чужие эмоции на языке и под кожей. Элисте внутри. Злится, растеряна и взволнована, за стойкой – напуганный Вэл. Там же Саныч и Гад. Лис сориентировалась даже быстрее, чем я мог предположить. И это раздражает почти так же, как и восхищает.
Я наблюдаю, чувствую ее еще какое-то время, а после все-таки даю себе мысленного пинка и заставляю сконцентрироваться на теле Алины и на баре, краем уха продолжая вслушиваться в разговор. Зову свой ад назад, требую принести мне тело девчонки.
Ховринка. Отлично. Правильно.
Идите в Ховринку, пасите ее, разрушьте ее, ищите меня там. А пока вы ищите, я разберусь с марионеткой и телом. Все-таки хорошо, что Лис не стала извлекать из трупа души.
Миг. И Алина у меня на руках. Все такая же пугающая, все такая же мертво-живая, неестественная: комок, слепок из чужих душ и предсмертной боли. Я знаю, что им было больно, я не верю в то, что она подарила им спокойную смерть. Я все так же боюсь прижать труп к себе крепче, сжать крепче пальцы. Одно неосторожное движение, и послышится сухой треск костей.
Я концентрируюсь не месте, в которое хочу попасть – потому что оно достаточно далеко, и мне приходится о нем думать – и мерцаю.
Все-таки почти всесильным засранцем быть очень удобно.
Пустынь – нет места более подходящего, напитанного светом и силой, более мерзкого и болезненного для марионетки. Впрочем…
Там мощи святых, ризы, иконы, даже копия чертового гвоздя с частицей того самого гвоздя… В общем, хреново мне будет знатно, надеюсь, что Амбрелле и ее марионетке будет еще хуже, надеюсь, что она даже зайти не сможет в монастырь.
Кривая усмешка снова растягивает рот.
Главной гончей проклятой стаи придется сегодня противостоять не только мне, но и Ему, посмотрим, кто кого: Ситхи или Джедаи.
Само собой я мерцаю в Знаменский к тому самому гвоздю. Здесь сейчас пусто и тихо, только дрожит и колеблется пламя свечей, только запах мирры повсюду, как назойливая муха. Меня дергает и колет, стоит только появиться на пороге, «дыхание» трупа в моих руках становится чаще и более отрывистым, как будто ей не хватает воздуха, словно она не может вдохнуть.
Я опускаюсь на пол у алтаря так, чтобы было видно вход, сажаю мумию рядом с собой, слежу за изменениями. Кожа становится тоньше на глазах, лопается и трескается в нескольких местах, растеряв в один миг остатки влаги, тлеет и чернеет одежда. Трещины росчерками скальпеля змеятся по лицу, рукам и шее. В пустых глазницах клубится ненависть, я слышу, как стонет внутри клубок из сплетенных душ. Разными голосами, разными оттенками боли.
Давай же, тварь, приди ко мне.
Но время идет, а марионетка не спешит появляться, дерганья трупа рядом становятся однообразными и предсказуемыми, уже не впечатляют так, как в самом начале. Мне становится скучно. К тому же я не особенно верю, что у меня достаточно времени. Эли быстро поймет, что меня нет в Ховринке. Поэтому надо действовать.
Я поворачиваю голову к Алине, не уверен, что сработает, но попробовать явно стоит. Ожидание становится с каждой секундой все более утомительным.
– Прости, мне это не доставляет удовольствия, но вы связаны, и мне нужно, чтобы Кукла поторопилась, - и щелкаю пальцами.
На левой руке, действительно, с сухим, громким треском ломается мизинец. Хруст звучит эхом под сводами храма.
Здесь прекрасная акустика, органная музыка, наверняка, звучала бы просто волшебно.
Но вместо органа сейчас слышен лишь затухающий треск, почти электрический. А потом глухие удары – тело Алины падает на пол, бьется в судорогах. Дергаются судорожно голова и ноги, сильнее всего она сучит именно рукой, на которой я сломал палец, щелкают челюсти. Тело беззвучно кричит, клацает челюстями.
Отлично, значит боль она все-таки чувствует, надеюсь, марионетка тоже почувствует, и это заставит ее шевелиться быстрее. Возможно, на самом деле проблема в том, что я погорячился и забрал Алину слишком далеко.
Я еще раз щелкаю пальцами. Труп выгибается, зависает на миг на месте, а потом оседает, снова бьется и дергается, тело дрожит сильнее, больше трещин на коже, чаще клацанье зубов. Вдохи и выдохи совсем резкие, вырываются со свистом.
– Я прекращу, как только она придет за тобой. Согласись, странно, когда душа отдельно от тела и оба живы. Ну или почти.