Бар «Безнадега»
Шрифт:
Меня рвет бесконечное множество минут, до тех пор, пока блевать уже просто больше нечем, до сведенной челюсти. И Зарецкий держит меня за плечи, убирает с лица волосы все то время, что я расстаюсь с Амбреллой. Глотку дерет, желудок скручивает болезненными спазмами, все плывет перед глазами, и еще сильнее лихорадит тело.
А зловонное глянцевое нечто растворяется в воздухе, так и не коснувшись земли. Если бы его можно было собрать вместе, хватило бы на несколько пластиковых пятилитровок. Но здесь, сейчас, оно просто растворяется,
– Вы нашли?
– хриплю, все-таки найдя в себе силы разогнуться. Стоять самой сил нет, и я приваливаюсь к Аарону.
– Нашли, - соглашается он.
И только теперь я понимаю, что мы в подворотне за «Безнадегой», и выдыхаю с облегчением. Я хочу домой, в кабинет Аарона, растянуться на мягком диване и обнять руками щербатую кружку с глинтвейном.
Зарецкий как будто читает мысли, снова прижимает к себе и мерцает. А через миг я на том самом диване блаженно закрываю глаза, игнорируя толпу иных.
Мне нужно десять минут, а после я готова слушать и рассказывать, потому что мне есть что рассказать. Все-таки какую-никакую память сожранные мной души сохранили.
Через сорок минут мы все внизу. Зарецкий все еще в бешенстве, «Безнадега» закрыта на спецобслуживание, я на барном стуле у стойки, тяну глинтвейн, действительно, из огромной щербатой кружки, поскрипывает деревом чуть дальше Стейнвей, гудят басом одновременно Волков и Литвин. Я не вслушиваюсь в их разговор.
Не могу отвести взгляда от тела Алины. Оно почти посредине бара, на синей скатерти на полу, и меня тянет к нему канатами, магнитами, черт знает чем еще.
Оно живое. И… не цельное. Как мозаика, собранная из стекла, мрамора и камня одновременно: все разных размеров, цветов, не подходит друг другу. Как будто разочаровавшийся злой скульптор сломал кусок глины.
Аарон сидит на барной стойке слева, его рука лежит сзади на моей шее, тяжелая, теплая рука, пальцы перебирают волосы. И он тоже смотрит на тело дочери Игоря.
Иссушенная, пожелтевшая мумия в детской одежде, пустые глаза, запекшаяся кровь на губах, поднимающаяся и опускающаяся грудная клетка. Мне не хочется думать о том, что она дышит, но собственные глаза говорят обратное.
– Что скажешь, Лис?
– Я могу попробовать вытащить души из… этого, - глоток глинтвейна растекается приятным теплом по губам, стирая мерзкий привкус Амбреллы, - но пока не уверена, что стоит. А еще я чувствую… там пес. Или… его остатки. Да?
– Ты слышишь его?
– Я бы это так не назвала, скорее чувствую похожий ад. Пес очень слабый, но мы все его чувствуем, - киваю в сторону сестер и Егора. Они напряжены и явно нервничают, тоже о чем-то тихо перешептываются за столиком у самого входа.
– Почему не хочешь доставать? – Аарон соскакивает со стойки, замирает передо мной, закрывая широкой спиной от остальных, руки пробираются под водолазку, сжимают талию. Между нами кружка с глинтвейном и дыхание.
– Я хочу сначала
Зарецкий рассказал, где они нашли тело Алины, рассказал о рунах, сигилах, надписях, пентаграммах и ярости Ховринки.
– Я ни в чем не уверен. По моим ощущениям сильно, но я не знаю, на что способен готовящийся к воплощению эгрегор. Думаешь, оно придет за ней?
– Зачем ты задаешь вопрос, на который знаешь ответ? – Шелкопряд с шумом втягивает носом воздух, графитовые глаза темнеют на несколько тонов, плотнее сжимаются губы.
– Ты обещала уйти, - переводит вдруг Зарецкий тему, склоняясь ближе к моему лицу. Он непривычно напряжен, голос звучит мягко, но в интонации проскальзывает сталь, в глазах непонятные мне эмоции, - как только все станет по-настоящему хреново. И что сделала вместо этого?
– Я бы ушла, - киваю, почему-то ощущаю вину, хотя, по идее, не должна, - через несколько минут, если бы ты не появился.
– Лис. Ты мне обещала. По словам Ковалевского, все стало хреново почти с самого начала.
– Нашел кому доверять в оценке «хреново и не особенно», - морщусь, а пальцы Аарона крепче сжимают талию. – Было сложно, но не смертельно.
– Поэтому ты корчилась за углом почти три четверти часа? Получается, я не могу тебе доверять, Лис? Получается, ты не держишь слово? Получается, я действительно совершил ошибку, позволив тебе пойти со мной в Ховринку?
Черт.
Ладно, Громова, ты ведь с самого начала знала, что с хозяином «Безнадеги» просто не будет. Давай, ищи теперь в себе зачатки женской мудрости, пробуй достучаться.
Я отставляю кружку на барную стойку, не глядя, кладу руки на лицо Зарецкого, провожу пальцами по складочкам на лбу, под глазами, вдоль скул.
– Я бы смогла проглотить еще нескольких, а потом бы действительно ушла. Верь мне, пожалуйста, я бы не нарушила слова, Аарон. Мне важно, чтобы ты это понимал. Мне важно, чтобы ты знал, что можешь обо мне не волноваться, чтобы реально оценивал мои силы. Взгляни на пса, Зарецкий, - прошу и расслабляюсь, позволяю Аарону увидеть. Но…
Он не смотрит. Все так же напряжен, складки, которые я только что разгладила, снова на высоком лбу, челюсти опять стиснуты то желваков.
– Аарон, посмотри на моего пса, пожалуйста, - прошу снова. И его глаза все-таки начинают наполняться адом.
Со мной все в порядке, с тварью внутри меня тоже, даже более чем. Собака действительно стала сильнее после вмешательства Сэма, после того, что случилось. И он должен это увидеть, а я должна объяснить.
Зарецкий смотрит долго и внимательно, а потом моргает и возвращает осмысленный взгляд к моему лицу. Но снова почему-то хмурится.
– Что?
– У тебя царапины тут, - он проводит пальцем вдоль щеки, - и здесь, - над бровью, - на шее, - касается моего горла.